Опасная, острая и завораживающая. Сердце перестало биться, оно остановилось. Меня все еще держали за волосы, но я не чувствовала боли, мне казалось я сейчас разорвусь на части от желания заорать, взвыть… не от страха, от дикой радости, от извращенного наслаждения снова видеть его лицо. Он смотрел на меня не моргая, застывшим взглядом, а потом прорычал:
— Выйти всем. Пошли вон.
Ник мучительно медленно коснулся моих волос и по его телу прошла волна дрожи, она тут же передалась мне, оголяя нервные окончания, обнажая тоску, отчаянную дикую голодную тоску, пожиравшую меня все эти пять лет.
Оказывается, достаточно просто его увидеть, чтобы понять какими ничтожными были попытки забыть, какими жалкими и бесполезными. Даже в этом жутком месте, где воняет смертью, я снова ожила и задышала, когда увидела его. Один взгляд, и воскресла. Болезненно наполненная им до краев. До разрывающей безумной радости. Судорожно сглотнула и вздрогнула, когда в мое сознание ворвался его голос, я даже не сразу поняла, что не слышу его вслух:
""Молчи.
Ни слова""
***
Я не верил собственным глазам. Голодный, дикий бред. Это игра моего воспаленного сознания. Отчаянная ломка, очередной рецидив, потому что передо мной мой личный наркотик, моя персональная доза смертельного яда. И меня буквально разорвало напополам от желания просто прикоснуться к ее израненной коже, получить хотя бы ничтожную часть, глоток извращенного кайфа."
"Твою ж мать. Она не могла сделать этого. Только не моя маленькая девочка. Что же ты натворила, малыш? Посмотрел в глаза, полные недоумения, ужаса и боли, и зарычал на ублюдка, державшего ее за волосы.
— Выйти всем. Пошли вон.
Оставшись, наконец, наедине с Марианной, вдруг отчетливо понял, что это конец. Наш конец. Потому что приговор о ее казни уже вынесен. Не мной вынесен, и не мне его отменять. Я твою мать бессилен, что-либо изменить.
Подошел к ней и едва не зарычал от запаха, сводившего меня с ума в воспоминаниях. Провел рукой по волосам, понимая, что этот приговор был вынесен нам обоим.
Прикосновение отозвалось в теле мучительной болью, каждая клетка заныла, требуя продолжения: гладить, ласкать, обнимать, целовать. Пожирать взглядом и сминать кожу, зарываться в волосы и рычать от наслаждения вдыхать ее всю.
Как голодный, не видевший и крошки хлеба долгие недели, я понимал, что нельзя так много, так сразу. Даже если хочется до безумия, до дрожи. Марианна нервно сглотнула, в глазах отразился страх и недоверие.
