Пятьдесят – потому что вечером еще нужно писать редакторскую статью в номер, а с утра провести планерку.
Руководящая должность давала не только свободу и деньги, но накладывала массу ответственности и ограничений.
Глеб позволил себе вечером забежать в ресторан, съесть легкий ужин, выкурить трубку и... выпить только пятьдесят грамм коньяка.
Когда расслабляющее тепло из желудка перекочевало в мозги, Афанасьев вдруг понял, что бесконечно устал. От суеты, суеты, суеты и... одиночества.
Увлечений у него не было, друзей тоже, и когда высвобождалось свободное от работы время, он понятия не имел, куда его деть.
Раньше он это время заполнял женщинами – случайными, постоянными, на худой конец, женой, а теперь... Теперь внутри что-то сломалось, перегорело, кураж пропал, азарт исчез, и интерес доказывать самому себе, что он «самый-самый» тоже без следа испарился.
Осталась усталость и равнодушие."
"Четыре месяца он жил только работой. Одиночество стало болезнью, которую он не знал, чем лечить. Нет, кролик его любил.
Радовался, когда он приходил домой, прыгал и тыкался мокрым носом в ладони.
Глеб подумал и заказал себе еще пятьдесят грамм коньяка.
С равнодушием надо бороться. И одиночество надо лечить. А то так и до психушки недалеко.
За соседним столиком сидела темноглазая, юная девушка. Она расстроено поглядывала то на часы, то на мобильный. Официант принес ей уже пятую чашку кофе.
Афанасьев проверил узел на галстуке, мельком глянул на свое отражение в зеркальной стене, встал и направился к девушке.
Его должен кто-то любить. Кроме кролика. Не к Моне Лизе же в самом-то деле ему возвращаться!
– Здравствуйте, – улыбнувшись, сказал он девушке. – Я холостой и небедный редактор одной известной газеты. Хотите скрасить мое одиночество на ближайшие сорок лет?
– Хочу, – засмеялась девушка. – Вы даже не представляете, как хочу!
* * *Соседка была просто прелесть!!
Лет сорок пять, высокая, черноглазая, с ямочками на щеках.
Платье трещало у нее на груди, и на бедрах трещало, а тонкую талию перехватывал узенький поясок.
Звали ее смешно и зазывно – Марийка.
Прелесть, а не соседка.
Оказывается, именно такие женщины ему нравились – яркие, дерзкие, веселые брюнетки. Просто он никогда себе в этом признавался.
Михаил Гаврилович широко улыбнулся. Теперь он все время широко улыбался, потому что рот украшали тридцать два ровных, белых, крепких зуба. И это была не какая-нибудь там вставная челюсть, а настоящая металлокерамика.
