Изумрудов под зелеными стеблями не было.
* * *– Не убегал я!!!
Для убедительности Глеб пару раз сильно ударился головой о стенку.
Сверху посыпалась штукатурка, а на лбу горячо запульсировала растущая шишка.
– Убегал, миленький! Убегал! – грустно сказала Луиза. – Вся деревня видела! Вся деревня ловила! – Она сидела на кровати, по-мужски сцепив руки в замок и свесив их между колен. Из одежды на ней был лишь малиновый лифчик и телесного цвета необъятных размеров трусы.
Лицо Луизы выражало крайнюю степень расстройства.
– Я... я тормоз не смог найти! Я же предупреждал, что водить не умею!!
Что теперь с ним будет, после побега, Глеб даже боялся представить.
– Не надо, миленький, дурочку из меня делать, – тяжело вздохнула Луиза и куда-то ушла.
«Сейчас вернется со скалкой», – в ужасе подумал Глеб. Почти теряя рассудок от страха, он присел на корточки и по-детски закрыл голову руками.
Она вернулась с наручниками.
Тяжелыми, ржавыми, отвратительными наручниками, напоминающими средневековые кандалы.
Афанасьев отпустил свою бедную голову и тихонько завыл на одной ноте.
– Ничего не поделаешь, миленький. – Луиза опять тяжело вздохнула. – Придется тебя пристегнуть.
Она взяла грубую, тяжелую табуретку, один наручник пристегнула к поперечной перекладине под сиденьем, а другой защелкнула на запястье Глеба. Ключ от наручников она засунула себе в лифчик.
Потом Луиза сделала вообще странную вещь. Принесла из кладовки связку пустых консервных банок и накрепко привязала ее к табуретке.
– Вот, – удовлетворенно сказала она.
– Заниматься хозяйством тебе, конечно, будет тяжеловато одной рукой, но зато с этой конструкцией ты далеко не уйдешь. Я эти банки бычку своему, Ваське, на шею вешала. Он тоже к побегам был склонный. Ваську я съела, а банки остались.
Глеб поднялся с пола и, волоча за собой табуретку и громыхающую гирлянду, пересел на кровать.
– А спать как? – спросил он Луизу.
– А вот на бочок ляжешь, табуреточку рядом пристроишь, баночки разложишь, и спи себе на здоровье!
– Так тебе ж места не останется! – Глеб попытался усмехнуться, но усмешка не получилась, Афанасьев издал только странный, хрюкающий звук.
Он лег на кровать и со страшным грохотом разместил на ней табуретку и банки.
– А я на полу лягу. Мне места много не надо, к удобствам я равнодушная, лишь бы ты, любимый, рядом был.
Она и правда, швырнула на пол одеяло, подушку, легла и через пять минут захрапела."
"«Господи, спаси и сохрани!» – припомнились Афанасьеву слова из молитвы.
