Он придумал, он пусть и стыдится, и сам разбирается со своими гормонами, которые вдруг заблудились и пошли не в ту сторону. Вон, сколько красивых девчонок за столом сидит! Она тут при чем?
На кухне они с Леней дружно принялись за работу, и давешнее неприятное ощущение исчезло, будто его и не было. Мясо шкворчало в духовке, из гостиной доносился до кухни заразительный звонкий гогот, и Марсель с Леней тоже принимались улыбаться – просто так, невольно попадая в струю молодого веселья.
– Ну все, неси новую партию еды, Лень.
Поднос возьми, в руках не удержишь. Аккуратнее в дверях… – командовала Марсель, наклоняясь к духовке.
Потом забрала оставшиеся тарелки с нарезкой, понесла их к столу. Что-то щелкнуло внутри коротким испуганным приказом – на Джаника не смотри! И опять ей на миг нехорошо стало. Нет, что за приказы такие? Почему это – не смотри? Если «не смотри», значит, она во всем этом безобразии как-то участвует? Да ну, ерунда… Еще чего не хватало!
И первым делом, подойдя к столу, ответила на его взгляд улыбчивым равнодушным спокойствием.
Уймись, мальчик. Сообрази, кто я тебе? Я мама твоего лучшего друга, и больше никто. Мама, понимаешь?
Джаник будто ее услышал, глаза отвел. Очень быстро отвел, будто испугался даже. Вот так, правильно. Тут и музыка грянула, Юркина любимая. Медленная, тревожная композиция группы Скорпионс «Maybe I maybe you»… Так грянула, будто морозом по коже пробежала. Вроде простые слова, а за душу цепляют. Или это голос у Клауса Майне такой волшебный?
Может, я, может, тыСможем изменить этот мир.
Мы тянемся к душе,Которая бродит впотьмах…Кто-то тронул ее за плечо. Марсель повернула голову – Джаник. И когда успел подойти? Вроде секунду назад за столом сидел.
– Марсель… Пойдемте танцевать. Пожалуйста.
– Я не могу, Джаник. Видишь, хлопот много. И мясо там в духовке.
– Да иди, чего ты! – неожиданно возник рядом Леня, даже подтолкнул слегка. – Иди танцуй, если пригласили. А за мясом я сам пригляжу.
Марсель пожала плечами, то ли соглашаясь, то ли нет.
И сама себе не могла объяснить, почему ступила на эту скользкую тропинку «то ли да, то ли нет». А когда оказалась в горячем кольце мальчишеских рук, ощутила весьма отчетливо, что они вовсе и не мальчишеские, а мужские, твердые и даже властные, и сердце забилось так тревожно и незнакомо, что дышать стало неловко, будто воздух с трудом проникал в легкие. И музыка все наплывала и наплывала волнами, не укачивала и не успокаивала, а лишь увеличивала тревогу.
