А мне оно надо?
От этого ответа зверею. Он совсем охренел?
Яна Белова: Урод. Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться для нас обоих?
Водитель: За урода спасибо. Лестно… Толстовка белая, в форме мешка. Вал тупо решит, что она моя. Всё, дышите спокойно, Яна Викторовна.
Больше ничего не пишу. Чищу нашу переписку. У-у-у, как же он меня раздражает! Почему он так легко к этому относится? А если Валеев поймёт, что вещь явно не мужская. Или видел меня в ней когда-то и решит сказать Алексею, что обнаружил эту находку там, где ей явно не место.
Как же быть? Я ничего не могу сделать, пока Миронова нет. Не пойду же самостоятельно забирать вещь, да и Дамир уже точно её видел…
Примерно через час из дома появляется Белов, окрикивает меня, призывая подойти. По спине пробегает холодок, а желудок сводит болезненным спазмом. А вдруг… Нет, он вроде выглядит спокойным. Всё в порядке.
— Доброе утро! День, — поправляю сама себя. — Будут какие-то планы на выходные?
— Ты забыла, какая сегодня дата? — поднимает бровь супруг.
Точно! День рождения его матери. — Так, я сейчас на часок уеду решить один вопрос, — по-деловому сообщает он, смотрит на меня острым взглядом и выплёвывает очередную порцию дерьма. — Будь готова к моему приезду, сегодня едем к родителям. И сделай что-нибудь с собой, выглядишь как жёваная тряпка.
Мысленно вцепляюсь ногтями в его рожу и раздираю её! Жёваная тряпка? Серьёзно? Это вообще нормально, говорить такое своей жене? Слов нет. Больно. Оскорбительно и унизительно. Не выдержав взрыва эмоций, вскидываю взгляд на супруга и быстро лепечу:
— Ты вообще ещё любишь меня? Не похоже совсем.
Если я выгляжу как тряпка, может не стоит позориться со мной в такой важный для Светланы Анатольевны день? Всё-таки день рождения, — запинаюсь на пару секунд и выдавливаю из себя предложение. — Я могу и дома остаться, всё равно приболела.
Белов смотрит на меня не моргая. Гоняет желваками по скулам. Взмахивает руку вверх и проходится шлепком по моей щеке… Ог-лу-ши-тель-но.
— Ты совсем охренела? — рычит Белов.
— Если б не любил, стал бы я всё это дерьмо грести на себе? Твой братик, твой отец, всех содержу, за всех плачу, всё для вас делаю. Я, по-твоему, просто меценат? — давит громче, только что слюной не харкает.
Из дома охраны выходит Дамир, взгляд растерянный. Топчется на месте, не зная, куда себя деть. А мне вдруг становится больно. Не от пощёчины, а от того, что эти помои вылились на обозрение чужого человека. Слёзы тонкой струйкой потекли по щекам.
