Бордовая кожа покрыта волдырями, зубов… Боже мой! Зубов у него совсем нет… А из груди торчит рукоятка ножа, которую он периодически задевает и хрипло матерится.
Чуть дальше сидит, а не лежит, кажется, женщина. По принадлежности к полу можно судить по грязной малиновой юбке, задранной так высоко, что видно несвежее белье. Эта женщина смеётся без причины, хлопая себя по высохшим ляжкам, и вдруг сгибается пополам.
Я вскрикиваю, а она извергает отвратительно воняющее содержимое желудка прямо на пол, и продолжает хохотать.
"
"— Мм, — шепчу в ужасе, стараясь смотреть только на свои сложенные на коленях руки, — я не хочу. Пожалуйста, пойдём домой?
Но мама неумолима. Мы проводим в жутком кошмаре почти четыре часа. Больные всё поступают, а очередь двигается медленно-медленно. Дышать невозможно, потому что никто ничего не убирает.
Врачи или медсестры пробегают иногда мимо, даже головы не поворачивая, чтобы посмотреть по сторонам.
И только когда от отчаяния я глотаю тихие слёзы, нас зовут в кабинет.
Уставший врач устало выслушивает мои объяснения, бегло осматривает синяк, находит еще какие-то незамеченные ранее царапины и выдаёт справку.
В ушах так и стоит хохот той ненормальной, когда мы возвращаемся домой. Я чуть ли не шарахаюсь от каждого звука, и замечаю, что мама напряжена сильнее обычного.
Я-то думала, ей всё равно, но она тоже впечатлилась и бледнела, когда санитары вкатывали очередного поступившего пациента. В сравнении с ножом даже выбитый глаз и разрезанная губа не выглядели страшными.
Не удивительно, что ночью все пережитые кошмарные мгновения снятся мне непрерывным калейдоскопом. То Герасименко вытаскивает нож окровавленной рукой, то наш декан задирает юбку и пристраивается справить нужду, то один из преподавателей щёлкает вставной челюстью.
Ещё никогда я так не уставала после сна. Лежала и считала секунды, чтобы можно было встать и прошмыгнуть в кухню: лучше уж пить чай или кофе, чем возвращаться к событиям в травмпункте.
И ещё неизвестно, нужна ли будет справка, или нет.
Мне кажется, если знакомые сказали правду, то меня никто и не спросит. А если Валентин Григорьевич обладает силой избежать увольнения, то никакая бумажка меня не спасёт.
Зажмурившись, сижу несколько минут, старательно успокаивая себя. Никак я не повлияю на ситуацию, никак. Только вон пальцы дрожат.
Их сцепляю в замок и дышу, концентрируясь на счёте.
Делаю вдох, выдох, новый вдох.
Пытаюсь представить что-нибудь приятное.
