— Они верят в то, что я дух, которому триста лет, Силье! А я только обычный живой человек с той же тоской по другим людям, как все другие — с той лишь разницей, что у меня есть кое-какие особые качества, о которых я никогда не просил.
Он увидел в глазах Силье такое понимание, что должен был отвернуться.
— А все это с травами — ты этому учился, не правда ли? — спросила она.
— Это то, что Люди Льда получают с молоком матери. Которого я, впрочем, никогда не пил. Как они могут верить, что я призрак? Я почти рад тому, что стал причиной смерти матери при своем рождении — так она, во всяком случае, избавилась от того, чтобы видеть произведенное на свет чудовище.
— Тенгель! — взмолилась она.
Он помолчал.
— Видишь ли, Силье, есть еще причина… — Он отошел к шкафу в углу и повернулся к ней спиной. — Причина того, что я должен жить один. Ты видела мои плечи, не правда ли?
— Да, — тихо ответила она. — Это телесное повреждение?
— Нет, никакого повреждения. Я таким родился. Это то, что отняло жизнь у моей матери.
Она истекла кровью при родах.
— О, — Силье издала звук-стон, полный такого сочувствия, на какое только она была способна.
— Да. И я не хочу, чтобы это случилось… с другой женщиной, — быстро закончил он.
— Ты имеешь в виду, что это может стать наследственным?
— Да. О таком никогда не знаешь заранее.
Он подошел к столу и продолжил накрывать. В конце концов, стол получился великолепным.
— Наш рождественский обед, — улыбнулась Силье с комом в горле.
Они сели друг против друга за грубо сколоченный стол.
Тенгель, избегавший смотреть на нее, налил самогона Бенедикта. Она мешкала выпить.
— Я никогда не пробовала такой крепкий напиток.
— Сейчас Рождество, Силье. И тебе совсем не надо меня бояться, ты же теперь это знаешь.
— Я это знаю. Но я думала не о тебе. Обо мне са…
Она испуганно замолчала. Он отодвинул от себя пирог.
— Ты действительно странная девушка. Смесь почти преувеличенного целомудрия, очень сильной чувственности и необычайной смелости. Я не знаю, кто ты на самом деле.
Силье немного подумала. От слов о чувственности ей стало жарко, но она не осмелилась об этом расспрашивать.
— Мне так бы хотелось поговорить с кем-то — обо мне самой. Практически мне не с кем было об этом поговорить. С господином Бенедиктом легко, но он болтает только об искусстве и о себе…
Тенгель улыбнулся впервые с тех пор, как она сюда пришла. Может быть, его смягчила атмосфера некоторой торжественности за столом.
— Ты можешь поговорить со мной.
