Он, как хищник, готовый немедленно вонзить в жертву клыки. Продолжается это мгновение: бесшумная молния, удар грома за горизонтом. Но скорее всего, мгновение это как раз и оказывается решающим. Неизвестно, что именно ощутил президент в тот момент, но уже никогда больше – ни в дни наивысших успехов и известности Жанны, ни в тяжелые дни ее катастрофического одиночества – никогда, никогда, никогда! – он не встретится с ней лично, не посмотрит в глаза, не скажет ей ни единого слова; только через цепочку посредников будет осуществляться дальнейшее их общение, только со стороны, отгородившись аурой власти, будет он наблюдать за ней.
И сделать это заставит его не высокомерие бывшего партработника, не презрение к тем, кто на служебной лестнице стоит ниже него, а по-видимому, интуитивное опасение утратить личную независимость. Власть – это самая темная из всех сжигающих человека страстей, и достигший вершины власти, как бы ни было это абсурдно, не признает уже никого.
Надо отметить, что Жанна сама испугана тем, что в ней так внезапно и так трагически обнаружилось.
Обжигающий свет, ударивший в братьев Степано, открыл ей бездны, о которых было бы лучше не знать. Кажется, впервые начинает она догадываться, что предназначение – это не просто ее личный долг, но что это именно Откровение, возможно, данное свыше, и за ним, как и за всяким истинным Откровением брезжут силы нечеловеческой величины. Что это за силы, и можно ли воспользоваться ими сознательно? Какова их природа, и одухотворяет ли их некое божество? Или, может быть, они – порождение «слепого ничто», взламывающего иногда жизнь человека? Насколько они ей подвластны, и не станет ли она игрушкой на ниточках Кукловода?
Никогда раньше не чувствовала она себя такой растерянной.
Она точно ребенок, вдруг очутившийся под черным полем грозы. Куда бежать от оглушительных раскатов грома? Где укрыться от молний, с шипением падающих на песок? Пройдет ли эта гроза стороной или испепелит ее огненным прикосновением? Наперед ничего предсказать нельзя.
С трудом, запинаясь и путаясь, пытается она отвечать на вопросы мотающего ее, как терьер, Кармазанова. Что она чувствовала, только искренне, в тот момент нападенеия? Была ли ненависть к нападавшим – гнев, презрение, какие-нибудь другие эмоции? Обращалась ли она в той или иной форме к Богу? Обращалась? Не обращалась? Ты в этом уверена? Не может ли она вызвать сейчас то самое состояние? Вот на мне серебряный крестик, попытайся возненавидеть.
