Слышен был только треск кузнечиков, вылетающий из травы, до еще снизу, от притихшей деревни, тоненькими призрачными паутинками допархивали мяукающие голоса манайцев.
Словно попискивали котята.
– Судить тебя будем народным судом, – сказал, наконец, майор. Не отводя глаз от Пили, который, казалось, забыл дышать, он протянул руку вбок, пошарил ею под стелющимися по земле лопухами и, почти сразу же нащупав, вытащил из густой их тени продолговатый предмет, тщательно завернутый в тряпку, напоминающую бывшую скатерть.
Как-то особенно тряхнул ее, дернул, и в руке его оказался автомат с выгнутым чуть вперед, ребристым рожком.
– Становись вон туда!..
Пиля, как во сне, встал и сделал два шага назад – к низкой иве, вывернувшей от жары замшевую изнанку листьев.
– Не я ж первый… – опомнившись, пробормотал он.
Майор его будто не слышал.
– Будем тебя судить от имени Российского государства… За предательство, за крысиную трусость… За сдачу родной земли торжествующему противнику!..
Он передернул затвор.
На шутку это больше не походило.
Майор был весь – как пружина, которая сейчас распрямится. Студент вдруг понял, что еще секунда-другая – раздастся очередь, рубашку Пили перечеркнут кровавые дырочки; он согнется, схватится за живот, повалится мятым лицом в переплетение дерна.
Уже никогда больше не станет.
– Товарищ майор!!! Василий Игнатьевич!.. Вася!.. – Руки сами вцепились в ствол автомата и пригнули его к земле.
– Ты – что?..
– От-ставить!..
Это подал голос Кабан.
Майор мгновение бешено смотрел на него, а потом сразу будто обмяк – опустил автомат, сел, бросил его на тряпку.
Сказал ровным голосом:
– Приведение приговора откладывается на неопределенное время…
Пиля тем временем лихорадочно разливал остатки. Бросил пустую бутылку и втиснул майору стакан в сведенные пальцы.
– Скорее, Вася, скорее…
На траву упала длинная тень.
Высокий тощий манаец, облитый эластичным трико, так что коричневатая ткань казалась вырастала из кожи, от уха до уха растянул бледные губы.
Видимо, это означало приветствие.
– Холосо? – спросил он кошачьим голосом.
Майор скрипнул зубами. А Пиля, сидящий на корточках, тоже растянул резиновые бледные губы.
– Холосо, все холосо. Иди отсюда…
Мгновение манаец, не меняя выражения улыбчивого лица, смотрел то на майора, то на него, что было заметно по изменению блеска под веками, а потом отвернулся и, не говоря больше ни слова, начал спускаться по тропинке к деревне.
– Вот, с кого начинать надо, – сказал майор.
