Прошу вас: отнеситесь к этому очень серьезно…
Он был невысокий, щуплый, одетый в джинсы и клетчатую рубашку с закатанными рукавами, а над темным, будто раз и навсегда загоревшим лицом кучерявились пружинными завитушками короткие африканские волосы.
Очень характерная была внешность.
Беспокоящая какая-то.
– Да-да, конечно, – невразумительно ответил ему Конкин. – Благодарю вас, я обязательно воспользуюсь… – И, по-прежнему чувствуя себя неловко, даже немного помахал рукой. – Вам – большое спасибо… – А затем, отвернувшись и ощущая на себе колючий внимательный взгляд, зашагал обратно, на площадку с мороженицей, где Таисия, уже беспокоящаяся за него, поднималась на цыпочки и вытягивала прорезанную мышцами шею.
Как будто так было лучше видно.
– Что случилось? – спросила она. – Тебе плохо? Вернемся домой?
– Нет, – одергивая рубашку, ответил Конкин.
– Но я же вижу: ты весь позеленел…
– Я сказал тебе: нет, – ответил Конкин.
Не могло быть и речи о том, чтобы вернуться домой.
Вернуться домой – означало признать поражение.
Он это понимал.
И к тому же Витюня, услышав о такой малопривлекательной перспективе, немедленно вцепился ему в руку и слезливым, как будто девчоночьим голосом заныл, что, вот, обещали ему сводить в зоопарк, а сами, как приехали, так сразу и – возвращаться, на медведей еще не посмотрели, и на карусели не покатались. Ты же сам мне вчера обещал, что обязательно покатаемся на карусели…"
"Сегодня он ныл как-то особенно выразительно.
И ладонь, которая вцепилась в Конкина, была дико холодной. А на пальцах ее ощущались твердые коготки.
Этакий ласковый капризный звереныш.
Конкин его очень любил.
И поэтому, не отнимая руки, позволил провести себя мимо клеток с злобновато хрипящими зебрами – прямо к выстроенной под теремок, раскрашенной бревенчатой будочке, за которой, визжа деталями, постепенно останавливалось деревянное колесо и цветастые вымпелы на крыше его обвисали матерчатыми языками.
Краем глаза он заметил, что человек, подходивший к нему около урны, держится поблизости, точно следит, но сейчас же забыл о нем, потому что карусель, длинно скрипнув, остановилась и благообразная тихая очередь, томившаяся в ожидании, неожиданно переломилась где-то посередине и, как бешеная, начала возбужденно продавливаться сквозь узкую калитку ограды.
