– Вальтер Геннингсгаузен “Подлинная история дьявола”. – Сказал, почти не двигая презрительными губами: – Интересуешься? Есть более свежие данные…
“В графстве Геннеберг были сожжены сто девяносто семь ведьм. В Линдгейме после трех церковных судов – тридцать. В Брауншвейге ежедневно сжигали человек по десять – двенадцать. “В то время, как вся Лотарингия дымилась от костров, в Падеборне, в Бранденбургии, в Лейпциге и его окрестностях совершалось также великое множество казней. Епископ Юлиус за один только год сжег девяносто девять ведьм.
В Оснабрюке сожгли восемьдесят человек. В Зальцбурге – девяносто семь. Фульдский судья колдунов Бальтазар Фосс говорил, что он сжег семьсот людей обоего пола и надеется довести число своих жертв до тысячи”…
Деликатно ступая на паркет заскорузлыми сапогами, вошел с веранды человек в брезентовом комбинезоне на лямках и остановился поодаль, стискивая в кулаке яркую кепочку.
На него оглянулись.
– Я вижу, вы подумали, Глюк, – сухо сказал директор.
Человек помялся, но упрямо выставил вперед обветренный подбородок.
– Прошу прощения…
– Я вас, разумеется, не держу, Глюк, – сказал директор. – Вы можете покинуть санаторий когда угодно. Ведь вы уходите? Зайдите в бухгалтерию и получите – сколько там причитается…
Образовалась короткая пауза.
Глюк перекрутил кепочку, как будто хотел ее порвать.
– Конечно, спасибо вам, господин директор, – ответил он наконец. – И вам тоже, господин Альцов, убили бы меня тогда, если бы не вы… Да только сдается, что лучше бы мне не брать этих денег… Вы уж простите, но только говорят, что нечистые это деньги…
– В каком смысле? – резко спросил директор.
– В том, простите, что обрекают потом на страдания вечные…
Директор, не выдержав, отвернулся.
– Жарко, – сказал он, демонстративно обмахиваясь ладонью.
Человек в комбинезоне для него уже не существовал.
– А вы знаете, Глюк, что вас ждет дома? – очень тихо спросил Карл.
Глюк кивнул, и глаза его на обветренном деревенском лице вдруг просияли.
– Так ведь три года прошло, господин Альцов… У меня там жена оставлена и ребятишки.
Что же хорошего – врозь… Пойду прямо в церковь, патер Иаков меня с детства знает, я ему яблони подстригал каждое лето… Грех на мне? Ну грех – отмолю как-нибудь…"
"Они молча смотрели, как Глюк неторопливо вышел из дома, постоял на солнце, по-видимому, чтобы в последний раз оглянуться, вздохнул полной грудью, натянул кепочку, а затем пересек площадку, обсаженную по краям горными кактусами, и открыл чугунную калитку в углу.
