Развел в недоумении длинные руки:
– Оказывается, я не один тут остался…
Лицо его почему-то казалось знакомым.
– Помогите, пожалуйста, – требовательно сказал я. – Надо отвести заболевшую женщину на эвакопункт…
Старик вздернул брови:
– Соседи?
– Да, снизу…
Он замешкался, нерешительно перебирая на куртке тусклые пуговицы. За спиной его открывалась громадная, как банкетный зал, комната. Рояль в центре ее, под люстрой, казалось, еще звучал cтрунным нутром.
– Прошу вас… – через силу выдавил я. – Ей плохо… Это моя жена…
Старик сразу же заторопился.
– Конечно-конечно… – Увидев распростертую Катарину, всплеснул руками: – Что с ней?…
– Ничего страшного, просто передача “оттуда”. Врач здесь не нужен, только идите рядом… Потеряю сознание – сделаете мне инъекцию…
– Именно вам?
– Именно мне. Шприц в кармане – заряженный. Умеете обращаться?
– Безыгольный? – несколько ошеломленно спросил старик.
– Точно так: прижать, включить поршень…
– Тогда сумею.
Я осторожно снес Катарину по лестнице.
Она была странно-гибкая и тяжелая, будто из пластилина. Улица встретила нас сумеречным нездоровым зноем. Неподвижность царила такая, будто все уже умерли. Только полосатый котище с мышью в зубах шарахнулся от людей в подворотню, да беспомощно, словно жалуясь, пропел в чьем-то окне будильник.
С афишной тумбы глядел на нас человек во фраке. Тот самый старик.
Теперь я его узнал.
– Вы же Хермлин… – сказал я между двумя глотками воздуха. – Точно-точно, вы давали у нас концерт на прошлой неделе.
Только тогда вы были во фраке и с “бабочкой”… Боже мой, почему вы не ушли вместе со всеми?..
– Мне семьдесят лет, и я здесь родился, – сказал старик. – Был изгнан, вернулся, стал почетным гражданином города. Снова был изгнан – это уже при “Великом Корвалесе”. Опять вернулся – по приглашению демократического правительства… – Он оглядел дома, замершие в знойной ночной глухоте. – Вот как все в конце концов завершилось… Извините, не сразу сообразил, о чем вы меня просите…
– Писали что-нибудь?
– Нет, пока просто слушал.
Понимаете: звук сегодня какой-то особенный…
Мы медленно продвигались по вымершей улице. Катарина, действительно, как пластилиновая, еле переставляла ноги. Иногда просто волочила ступни по асфальту, повисая на мне. Хермлин, не говоря ни слова, подхватил ее с другой стороны. Дышал со свистом. Как у ящерицы, проступила гортань на старческой тонкой шее. Чувствовалось, что каждый шаг дается ему с колоссальным трудом.
