Моя проблема. Нельзя мою проблему без спроса показывать чужому мужику, да еще такому страшному. Сейчас звериная шапка приподнялась, открывая его глаза, поэтому вижу, что дикарь пожирает меня жадным взглядом, будто я голая перед ним танцую. Или, максимум, завернутая в банное полотенце.
Минуту-другую виед смотрит молча, затем изрекает:
— Ты доказал. Я приму другой дар. Теперь бой, — скупым кивком он указывает на клетки, достает из кожаного кисета кусок золота и кидает перед своими ногами. — Ставлю на клешню.
— На клык, — принц отвязывает от пояса кошель с золотыми монетами и высыпает их на пол рядом с золотым куском.
И снова ничего не понятно. Что кому доказал? И почему руки Кейрона вдруг перестали меня больно стискивать, и он утащил меня к столу? По-прежнему в растерянности наблюдаю за происходящим.
Клетку с волкодавом ставят поверх скорпионьей, затем два стражника синхронно дергают за пол верхней клетки, и крышу нижней. В результате их махинаций пес проваливается в дыру, падает на спину скорпиона и тут же с грозным рыком отскакивает.
Зверь по экстерьеру напоминает Рекса, над которым я шефствовала в питомнике. Как ему выстоять против огромных клешней и стальной чешуи? В сердце снова ёкает, на сей раз сильнее, и я, задрав голову, обращаюсь к принцу:
— Останови это.
Языком ворочать тяжело, поэтому изо рта вместо нормальной фразы вылетает нечленораздельное мычание. Однако принц, похоже, меня понимает.
— Нет, — отрезает он, продолжая спокойно наблюдать за возней в клетке.
До ушей доносятся жуткие звуки: рык, клекот, треск, хрип, стук, треск.
Кошусь опасливо на черно-пепельный ком из переплетенных тел, где на сером фоне уже распускаются красные пятна. Наверно, не выпей я ту отраву, я бы билась в истерике с порванными в клочья нервами. А сейчас лишь ежусь, обнимая себя за плечи, а из моего рта снова вырывается бессвязный набор звуков, как ни странно понятный жениху:
— Прошу. Пес не должен умереть.
Кейрон долгим, пытливым взглядом буравит мои глаза, будто силясь там что-то найти.
Я бы тем же ему ответила, будь для этого силы. Попыталась бы найти в этом мужчине милосердие или сострадание к живому существу, обреченного по чьей-то дурацкой прихоти на смерть. Вдруг он наклоняется ко мне, обжигая ухо горячим дыханием:
— Если вмешаюсь, обещай, что забудешь про брачный ритуал, когда я приду к тебе сегодня ночью, — теперь его взгляд скользит по лицу, по шее, по груди, в подробностях рассказывая о намерениях.
От его взгляда становится жарко.
