— А где ваш секретарь?
— Загоняет в гараж машину, — произнёс я, и граф удивленно поднял бровь:
— Она еще и водитель?
Я только пожал плечами:
— Уж очень многогранная она личность.
Григорий Павлович не стал задавать вопросов. Хотя по его лицу я видел, что их у него множество. И только этикет мешает графу задать их мне. Но я был уверен: он с радостью озвучит их дяде, как только я поднимусь в свою комнату.
— А вы решили разыграть партейку? — уточнил я, осматривая доску.
— Ваш дядюшка отчего-то уверен, что я могу случайно смахнуть фигуры со стола и взялся фиксировать ходы, — с притворным возмущением сообщил мне граф.
— У меня все ходы записаны, — Петр Феликсович потряс небольшим листком, который тотчас положил рядом с доской. — Знаю я ваши случайные махи руками. В прошлый раз ладья нашлась под комодом. И я точно помнил, что она должна была поставить вашу королеву в крайне неудобное положение.
— Это ваши придумки, Петр Феликсович. Я точно помню, что ту самую ладью убрал еще пятым или шестым ходом…
— Их две, господин хороший.
И вторая ладья оставалась на доске, пока вы ее случайно не скинули. Но я научен горьким опытом и не стану больше полагаться на случайность, — сурово заявил дядька, но в его глазах плясали чертята.
Давненько я не видел родича таким оживленным. Толстой же спросил:
— Скажите, Василий Михайлович, я намедни к вам не заезжал один высокий господин с кудрявой шевелюрой?
— Было дело, — нехотя признал я.
— Моя благоверная как раз искала кота и заявила, что к вам явился сам Федор.
Она объявила его так, словно я должен был непременно понять, о ком речь. Я уточнил, не новый ли это садовник. И моя супруга сказала, что не станет со мной разговаривать, пока я не перестану быть варваром.
— Тааак, — недобро протянул дядюшка и подозрительно прищурился, глядя на меня. — А говорил, что не было тут этого… в цыплячьем костюме.
— Это был другой человек, — отмахнулся я.
— Да о ком речь? — уточнил Григорий.
— Про лицедея, который поет песни, — фыркнул старший родич. — Федя с вороватой рожей Проньки.
— Это тот, который сегодня интервью разместил, где он дверями ошибся? — поразился Толстой.
— И он сидел в вашем кресле, — мстительно сообщил дядька.
Граф тотчас вскочил со своего места и принялся отряхивать брюки. А Петр ловким движением стянул с доски одну из фигур своего соперника и сунул ее в карман пиджака.
Я вскинул руки в жесте капитуляции и сообщил:
— Я буду у себя. Спущусь к ужину.
— Отдыхай, — буркнул дядя. — А то на тебе лица нет.
