Он выбрал прическу, которая была удобной, что много говорило о его характере. Очевидно, что Гольянову было чуждо самолюбование. При этом его халат был застегнут на все пуговицы, а из-под воротника виднелся ворот белоснежной рубашки и край узла галстука. Я подумал, что сам выгляжу куда менее представительно. И немного смутился этому факту. Сдержался, чтобы не поправить полы пиджака, которые распахнулись, явив рубашку в полоску и показав отсутствие галстука.
Мужчина цепко меня осмотрел, но на его лице не появилось осуждающего выражения.
Что не могло меня обмануть. Потому как хороший душеправ, которым наверняка был хозяин кабинета, вполне мог скрыть свои истинные эмоции. Гольянов улыбнулся и произнес:
— Добрый день, мастер Юсупов. Прошу, проходите.
— Добрый, Игорь Викторович. Извините, что отвлекаю вас. Надеюсь, что вы не сочтете причину моего визита незначительной. Я посчитал, что обязан сообщить о выявленном тяжелом случае, чтобы вы могли принять меры.
Я прошел к столу, протянул старшему лекарю составленный документ:
— Вот.
Заключение после вчерашнего приема одного из пациентов.
— Присаживайтесь, мастер Юсупов, — предложил мужчина и продолжил, — Ну, давайте посмотрим.
Заместитель старшего лекаря взял документ. Затем вынул из кармана узкие очки для чтения, нацепил их на переносицу и несколько раз моргнул. Я невольно подумал, что с его статусом он вполне мог обратиться к хорошую лекарню, чтобы решить проблемы со зрением. Мужчина внимательно прочел заключение, в некоторых местах прищуриваясь и одними губами повторяя слова.
— Что же, вы, пожалуй, правы, Василий Михайлович, — произнёс он, наконец, и положил лист на стол. — Поражения в мозгу и бред указывают на возможную опасность для ветерана. Понятно, что произошедшее с ним много лет назад отразилось на здоровье. Скажите, за время приема у вас был один подобный пациент? Никто другой не высказывал похожих симптомов?
Он внимательно посмотрел на меня, и я просто ответил:
— Он был такой один. Причем мне показалось, что с ним уже кто-то работал.
Часть воспоминаний была стерта. И достаточно грубо. Как будто вмешательство происходило насильно, без согласия самого ветерана.
— Возможно, это было или во время Восстания, или сразу по его окончании, — предположил Гольянов. — В то время в лекарском деле использовали грубые, но действенные решения. Некоторые события могли шокировать воина и угрожать поглотить его сознание. Ужас способен уродовать психику. И выбирать не приходилось.
