Госпитализация, то есть оккупация, с целью изменить сознание вашего народа, в данном случае избыточна, да и у меня нет ни одного лишнего солдата под эту задачу, поэтому предписано амбулаторное лечение, под руководством такого хорошего парня, как ты. Жить вам теперь какое-то время придётся без Конгресса, и любую оппозиционную деятельность давить без всякой пощады — ну ничего, я думаю, что вы справитесь. Жило человечество с начала цивилизации несколько тысяч лет без моральной распущенности и плюрализма безумных мнений — если надо, проживет и ещё столько же.
— И что, — продолжал упорствовать президент Эйзенхауэр, — вы не могли бы привлечь для оккупации Америки солдат мистера Сталина? После нашего поражения и оккупации Европы свободных войск у Советов будет более чем достаточно.
— Во-первых, — вздохнул я, — Европа с прилегающим Ближним Востоком — это весьма жилистый и жесткий кусок. Во-вторых, Советы тоже нужно лечить от самоуверенности и марксистского догматизма. По счастью, фракцию догматиков в большевистском ЦК совсем недавно получилось истребить под корень, а товарища Сталина мне удалось убедить, что так дальше жить нельзя.
Да и он сам уже понимал, что красный паровоз заехал куда-то не туда. Однако как раз за это направление я не беспокоюсь, ибо любая почва для разворота на прежний путь там уничтожена необратимо. Ещё лет двадцать-тридцать — и все в Союзе будет хорошо. Ваша Америка — совсем другое дело. Не только вас могут попытаться подвинуть с должности, но и вы сами можете взбрыкнуть, решив сделать Америку снова великой.
Не думайте, что такая попытка может пройти у вас незаметно. На орбите вокруг планеты вращается несколько десятков малозаметных сканирующих сателлитов военной модели, которым просто начхать на любые средства вашей маскировки. Любой позыв к ремилитаризации Соединенных Штатов — и я возвращаюсь, чтобы проделать работу над ошибками. И тогда не обижайтесь ни на оккупацию, ни на сортировку вашего населения, с депортацией непримиримых в такие дали, откуда иди хоть сто лет, все равно никуда не придёшь.
Есть у меня и такие возможности. И вообще, если хватит терпения просидеть на попе ровно год-два, пока я добираюсь до двадцатых годов двадцать первого века, я возьму вас за руку и натыкаю носом в то, от чего сейчас с таким усилием отвращаю, и тогда вы сами станете моим самым искренним союзником и сторонником. А пока терпите и ждите, ибо быстро такие дела, боюсь, не делаются.
— А на словах рассказать нельзя? — с интересом спросил старина Айк.
