– Боже, спаси этого ублюдка, если он когда-нибудь попадется мне на дороге, – сказал свирепо Ян.
– Ты о ком?
– Питерс!
– Питерс? – спросил Джейк изумленно. – Твой секретарь. Тот, которого ты выгнал за то, что он перепутал все твои письма?
– Я б задушил его! Это письмо предназначалось Дикинсону Верли. Он послал его Камерону.
Охваченный гневом и отвращением, Ян схватился за волосы. Как бы ему ни хотелось прогнать Элизабет Камерон с глаз долой из своей жизни, он не мог заставить двух женщин провести ночь в карете или в каком-то там экипаже, в котором те приехали, поскольку они приехали по его вине.
Торнтон коротко кивнул Джейку.
– Пойди и приведи их.
– Я? Почему я?
– Потому что, – с горечью сказал Ян, подходя к шкафу и убирая пистолет, – начинается дождь, во-первых. Во-вторых, если ты не вернешь их, то будешь готовить пищу.
– Если я должен идти за этой женщиной, мне сначала нужно выпить добрый стаканчик чего-нибудь подкрепляющего.
Они тащат сундук, поэтому не уйдут очень далеко.
– Пешком? – удивленно спросил Ян.
– А как, ты думаешь, они добрались сюда?
– Я был слишком зол, чтобы думать.
В конце дорожки Элизабет опустила свой конец сундука в душевном изнеможении и устало села рядом с Люсиндой на его жесткую крышку. Непроизвольный смех закипал у нее внутри, вызванный изнеможением, испугом, поражением и последними остатками радости от того, что удалось хоть немного отплатить человеку, который погубил ее жизнь.
Единственное возможное объяснение сегодняшнего поведения Яна Торнтона заключалось в том, что он был совершенно сумасшедшим.
Тряхнув головой, Элизабет заставила себя прогнать мысли о нем. В этот момент у нее было столько новых поводов для беспокойства, что она едва ли знала, как подступиться к ним. Элизабет покосилась на несгибаемую дуэнью, и легкая улыбка удивления тронула ее губы, когда вспомнила, как вела себя Люсинда в доме. С одной стороны, Люсинда не признавала никаких внешних проявлений чувств как абсолютно неприличных, – и в то же время сама была охвачена таким устрашающим гневом, какого никогда Элизабет не встречала Люсинда как бы не считала свои взрывы ярости проявлением чувств.
Без малейшего колебания или сожаления она могла буквально разорвать грешника на мелкие кусочки, затем мысленно втоптать его в землю и придавить каблуком своего тяжелого башмака.
