– Прошу прощения, ваша милость, – почтительно сказал он с выражением беспокойства на его старом добром лице, – но разрешите мне сказать, как я рад, что вы здесь, особенно сейчас, когда приезжает мистер Камерон?
– Ну, что ты, спасибо, Бентнер. Приятно тебя увидеть снова. Какие-нибудь особые неприятности из-за мистера Камерона?
– Похоже, могут быть. – Он замолчал, подошел к двери и осторожно заглянул в холл, затем вернулся к ней и доверительно сказал: – Аарон, то есть наш кучер, и я… нам обоим не понравился вид мистера Камерона сегодня.
И есть еще одна вещь, – заявил он, забирая чайный поднос. – Никто из нас не остался здесь из-за привязанности к Хейвенхерсту. – Его бледные щеки залила краска смущения, и голос стал от волнения хриплым. – Мы остались ради нашей молодой хозяйки. Мы – это все, что у нее осталось, понимаете.
От его признания у Алекс защипало в глазах от слез еще до того, как он добавил:
– Мы не должны позволять мистеру Камерону огорчать ее, что как раз он всегда и делает.
– А есть средство помешать ему? – спросила Алекс, улыбаясь.
Бентнер выпрямился, кивнул и сказал с торжественной убежденностью:
– Я, со своей стороны, за то, чтобы сбросить его с Лондонского моста. Аарону больше нравится яд.
В его словах звучали гнев и огорчение, но в них не было истинной злобы, и Алекс ответила с заговорщической улыбкой:
– Думаю, что я предпочитаю второй метод, Бентнер, – он опрятнее.
Замечание Александры было шуткой, и Бентнер ответил на него почтительным поклоном, но когда их взгляды на минуту встретились, они без слов поняли друг друга.
Дворецкий как бы говорил ей, что, если в будущем каким-либо образом потребуется помощь слуг, герцогиня может рассчитывать на их полную и беспрекословную поддержку. Ответ герцогини заверял его в том, что она вовсе не осуждает его вмешательство, ценит его намерения и будет иметь их в виду, если возникнет необходимость.
Глава 3
Джулиус Камерон поднял голову, когда в кабинет вошла племянница, и его глаза раздраженно сузились; даже сейчас, когда она стала не более чем обнищавшей сиротой, в осанке сохранялась царственная грация, а в линии маленького подбородка таилась упрямая гордость.
Она была по уши в долгах и с каждым месяцем увязала в них все глубже, но все равно ходила с высоко поднятой головой, в точности как ее беспечный и самонадеянный отец. В возрасте тридцати пяти лет он утонул, катаясь на яхте, вместе с матерью Элизабет, к этому времени уже проиграв значительное наследство и тайно заложив свои земли.
