Там, где когда-то он был парией, те же самые люди, которые сторонились его, теперь искали его расположения, – или, точнее, его финансового совета, или денег для своих дочерей. Богатство принесло Яну много роскоши, но не дало особой радости. Больше всего он любил игру – риск безошибочного выбора верного дела и азарт, когда рискуешь целым состоянием. Но успех имел цену – лишал права на неприкосновенность личной жизни, что возмущало Яна.
Теперь поступки деда увеличивали ненужную ему славу. Смерть отца Яна, очевидно, вызвала у старого герцога запоздалое сожаление о разрыве, и он периодически писал Яну в течение последних двенадцати лет.
Сначала просил приехать в Стэнхоуп. Когда Ян проигнорировал письма, то попытался подкупить его обещанием сделать законным наследником. Эти письма остались без ответа, и молчание старика в течение последних двух лет обмануло Яна: он подумал, что тот отказался от попыток сближения с внуком. Однако четыре месяца назад прибыло еще одно письмо с герцогским гербом Стэнхоупа, и это письмо привело Яна в ярость.
Старик в повелительном тоне давал внуку срок в четыре месяца, чтобы явиться в Стэнхоуп и встретиться с ним для обсуждения порядка передачи шести имений – имений, которые бы перешли к отцу Яна, если бы герцог не лишил его наследства. Из письма следовало, что, если Торнтон не явится, герцог предполагает сделать это без него, публично назначив своим наследником."
"Ян написал деду первый раз в жизни; записка была короткой и последней. Она красноречиво доказывала, что Ян Торнтон так же не умел прощать, как и его дед, который отрекся от своего сына на два десятилетия:
«Попробуй и окажешься в дураках.
Я отрекусь от какого-либо родства с тобой, а если будешь настаивать, пусть сгниют твои титул и имения».
Сейчас четыре месяца уже прошли, и от герцога больше не приходило известий, но Лондон был полон слухами, что Стэнхоуп вот-вот объявит наследника. И что этим наследником будет его кровный внук Ян Торнтон. Теперь на него хлынули приглашения на балы и вечера от тех людей, которые когда-то избегали его общества, как нежелательного, и их лицемерие одновременно и забавляло, и возмущало Яна.
– Эта черная лошадь, что шла вьючной, самая строптивая тварь, какую когда-либо я видел, – ворчал Джейк, потирая руку.
Ян поднял голову от инициалов на крышке стола и повернулся к Джейку, не пытаясь скрыть улыбку.
– Укусил тебя, да?
– Черт его побери, укусил, – сказал старший из мужчин с обидой.
