В ней есть какая-то злая сила, с которой нельзя справиться лаской. Да и ничем нельзя. Это как яд. Ты заметила, что она все еще не забеременела? Проходит месяц за месяцем – и ничего. Друзья, знакомые, посетители в лавке, все меня спрашивают: новости есть? И смеются мне в лицо. А я как дурак делаю вид, что не понимаю, о чем они. Какие такие новости? Потому что иначе я должен им что-то ответить, а что я отвечу? Разве такое объяснишь? Говорю тебе, Лену, ее силы хватает, чтобы убить ребенка еще в утробе, и так она и делает – специально, чтобы люди думали, что я не мужчина, чтобы выставить меня посмешищем.
Что ты на это скажешь? Думаешь, я преувеличиваю? Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за то, что ты меня выслушала!»
Я не знала, что сказать. Я была в шоке. Ни один мужчина никогда не раскрывался передо мной с этой стороны. Из-за того что он говорил на диалекте, даже его признание о том, что он бьет Лилу, звучало не так страшно, словно пересказ какой-нибудь народной песни. Я до сих пор не знаю, почему он все это передо мной вывалил.
Разумеется, облегчив душу, он перешел к делу. Попросил меня ему помочь – ради Лилы. Убедить ее, что она должна стать ему женой, а не врагом. Уговорить ее начать работать в новой лавке, вести счета. Правда, я не поняла: если дело было только в этом, зачем ему надо было так со мной откровенничать? Или он думал, что Лила успела настроить меня против него, и хотел выдвинуть свою версию? А может, он и не собирался со мной откровенничать и просто поддался эмоциям? Или надеялся меня растрогать, чтобы я рассказала Лиле, как он ее любит? Как бы то ни было, пока он говорил, я чувствовала, как во мне растет симпатия к этому человеку.
Мне льстила его прямота, его готовность поделиться со мной подробностями своей семейной жизни… Тот факт, что он придавал такое значение моему влиянию на Лилу, тоже не оставил меня равнодушной. Когда он упомянул о своих подозрениях насчет того, что Лила обладает какой-то особой силой (сама я никогда в этом не сомневалась), способной убивать зародыш в утробе, я восприняла это как намек на то, что только я могу снять с нее это проклятие, и это наполнило меня ощущением собственной значимости.
Мы вышли из машины и направились в ателье. Я была благодарна Стефано за его слова и торжественно, на литературном итальянском, объявила ему, что сделаю все от меня зависящее, чтобы они были счастливы.
Но перед самой витриной ателье меня охватило волнение.
