Я поддерживала его, он попробовал пересдать экзамен, но снова провалился. Мы обменялись еще несколькими письмами, а потом он пропал, и больше я ничего о нем не слышала.
84"
"Вот, в общих чертах, что происходило со мной в Пизе с конца 1963 года до конца 1965-го. Мне так легко рассказывать о своей жизни без Лилы! Время текло в своем ритме, значимые события следовали одно за другим, как чемоданы на багажной ленте аэропорта, а я их поочередно снимаю, заношу на лист бумаги, и все.
Рассказать о том, как прожила эти годы Лила, намного труднее.
Лента то замирает, то ускоряется, то движется назад, а то и вовсе сходит с рельс. Чемоданы падают, распахиваются, их содержимое разлетается во все стороны. Кое-какие из ее вещей перемешиваются с моими, и мне приходится их разбирать, а для этого возвращаться к рассказу о себе (который поначалу лился так легко), понимая, что я многое недоговорила. Например, если бы Лила поступила в Высшую нормальную школу вместо меня, стала бы она делать хорошую мину при плохой игре? Или взять тот эпизод, когда я влепила пощечину однокурснице из Рима, – как велика в этом моем поступке была доля влияния Лилы? Как ей удалось – даже на расстоянии – заставить меня отбросить притворную кротость? В какой мере она была ответственна за мою внезапную решимость? Не она ли продиктовала мне те ругательства, которыми я оглушила свою обидчицу? А откуда во мне взялась отвага с миллионом предосторожностей прокрадываться в комнату Франко? А моя неудовлетворенность, вызванная четким осознанием того, что я его не люблю, кто ее мне внушил, если не Лила, своим примером показавшая мне, что такое настоящая любовь?
Да, Лила сильно осложняет мою писательскую задачу.
Жизнь постоянно ставит меня перед вопросом: что стало бы с ней, если бы мы поменялись судьбой и ей повезло так же, как повезло мне. Ее жизнь постоянно переплетается с моей; в словах, которые я произношу, мне слышится отзвук ее речей; за каждым своим решительным поступком я угадываю ее безрассудную смелость; в своей привычке вечно стремиться вперед я узнаю ее желание вырваться из жестко очерченного круга.
Я уже не говорю о том, чего она никогда мне не рассказывала и о чем я только догадывалась; о том, чего я не знала и о чем впоследствии прочитала в ее дневниках. Поэтому, повествуя о ее жизни, я должна учитывать многочисленные фильтры, и делать поправки на полуправду и полуложь. Это ставит передо мной почти невыполнимую задачу – попытаться измерить минувшее время при помощи неверного метра слов.
