По идее, это открывало перед Альфонсо блестящие перспективы: братья Солара были им довольны и сам он нисколько не возражал, чтобы после школы поступить на работу в магазин. К сожалению, вздохнул он, это невозможно – и тут в разговоре всплыло имя Лилы. У меня тут же скрутило живот.
– А она-то тут при чем?
Так я узнала, что Лила, вернувшись с каникул, совершенно обезумела. Она по-прежнему не беременела – морские купания ничуть не помогли, – зато без конца закатывала истерики. Однажды перебила у себя на балконе все горшки с цветами.
Она говорила, что идет в лавку, а сама, бросив Кармен одну, отправлялась гулять. Стефано, просыпаясь среди ночи, обнаруживал, что ее нет в постели: она бродила по дому, читала или что-то писала. Потом она вдруг успокоилась. Точнее сказать, ее страстное желание испортить Стефано жизнь обрело конкретные черты: она потребовала, чтобы Джильола перешла работать в новую лавку, а она занялась бы магазином на пьяцца Мартири.
Я очень удивилась.
– Так это Микеле хочет, чтобы она там работала, – заметила я. – А она всегда наотрез отказывалась.
– Раньше отказывалась, а теперь передумала и прямо-таки рвется в бой. Стефано категорически против. Впрочем, ни для кого не секрет, что в конце концов мой брат всегда делает так, как хочет она.
Я воздержалась от дальнейших расспросов, ни за что на свете не желая вникать в связанные с Лилой истории. Правда, меня некоторое время занимала эта загадка. Что еще она задумала? Почему она вдруг возмечтала работать в магазине в центре города? Но потом я выкинула ее из головы, поглощенная собственными заботами: книжным, школой, зачетами, учебниками.
Кое-какие из них я купила, а остальные без малейших угрызений совести просто украла из магазина. Я снова засела за книги, в основном по ночам. После уроков я до вечера работала, пока не наступили рожественские каникулы и я наконец не уволилась. Вскоре после этого синьора Галиани нашла мне два частных урока, к которым тоже надо было готовиться.
Школа, домашние задания и ученики отнимали у меня все время, и ни на что другое его попросту не оставалось.
В конце месяца я отдавала матери заработанные деньги, и она молча совала их в карман. Но наутро вставала пораньше и готовила мне завтрак, иногда даже гоголь-моголь; еще лежа в постели, я слышала стук ложки о стенки чашки. Кремообразная масса таяла во рту, и сахару в ней было ровно столько, сколько надо.
