Казалось, моим мучениям нет конца и края. Сестра Антония рьяно пыталась привести мою кожу и волосы в порядок, а матушка Гелла не присылала своих снадобий. Точнее, посылка задержалась почти на неделю. Именно в эти дни и упала с лошади Виктория, а я стала той единственной, которая пожелала навещать бедняжку.
Первый свой приход я подгадала так, чтобы Викки спала и не знала, кто принес ей букет колокольчиков и бережно сохраненное после обеда лакомство: засушенные в сахаре фрукты.
А со вторым посещением мне не повезло. Ярко-синие, нежные цветы, растущие на ярком солнце возле дальней ограды пансионата, повяли, и ничего сладкого, кроме чая, нам столовой не дали. Виктория притворялась спящей. Нет, я обдумывала то, что девушка, несомненно, заинтересуется, кто же ее тайный посетитель, но все равно самоуверенно решила, что она заснет, выпив лекарство. Уже тогда я знала, что лекари добавляют в обезболивающий отвар снотворное.
Но она его не выпила. И поймала меня за руку, когда я, подойдя к ее койке, шепотом назвала ее: «Колокольчик». Сама не знаю почему. Просто вырвалось. Возможно, мы могли бы стать подругами, но на следующий день пришла посылка от матушки Геллы. И я во всей красе ощутила, насколько была не права, позволив себе усомниться в намерениях наставницы и в своем глупом желании не быть одной. После выздоровления Викки я сторонилась ее.
– Да, Колокольчик, – глухо согласилась Виктория.
– В детстве меня так называла еще одна девочка. Она была очень красивой и общительной. Ее все любили. Я же была гадкой и страшной.
– Ты? – удивленно повернула голову, чтобы посмотреть в ее глаза, но девушка спряталась за каскадом неровно спадающих на лицо волос.
– Да. Я так гордилась тем, что она хотела со мной дружить… Девочка, носящая самое прекрасное имя на свете. Имя гордого, благородного цветка – Роуз, Розочка.
Она так тепло произнесла это имя, что я почувствовала, как сильно Викки была привязана к своей подруге. Нежность и теплота, зародившись в моей груди, внезапно сменились головной болью. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Боль отступила.
– Красивое имя, – согласилась с ней и сжала похолодевшую ладошку собеседницы.
– Я виновата в ее смерти, – глухо произнесла она. – Я тогда заболела оспой, потому и была страшной.
