Кто опоздает — глядите! Да вот еще что: ихнего Будду не замай, шкуру спущу! Ежели противно, так отвороти рожу и иди себе мимо. Понятно?
— Так точно, понятно! — радостно воскликнул матрос Репьев, балагур и затейник. В строю послышались смешки. — А креститься на Будду православным можно или грех?
Не дожидаясь, пока матрос сказанет еще что-нибудь несуразное, Зорич поднес ему к носу кулак: вот, мол, на что крестись. Уничтожу.
Наконец прозвучало «разойдись», и Нил устремился вслед господам офицерам и графу.
Дивиться по сторонам, с его точки зрения, было особенно не на что. Ну парк… Ну аккуратный… Даже странно, что у азиатов такое возможно. Ну торговые лавки, куда устремилось большинство матросов… Ну беседки всякие, часовни басурманские… Эка невидаль! Нил остановился только поглазеть на зверинец, устроенный на одной из аллей. Тоже ничего особенного: несколько чуднЫх голенастых птиц, летучая белка, дикий кот, смешной бамбуковый медведь, привезенный из Китая, и обыкновенный бурый мишка, страдающий от жары.
Господа офицеры жалели косолапого.
— Как я слышал, японцы хотят устроить здесь настоящий зоологический сад по образцу европейских, — вещал Канчеялов. — Удивительна все же способность этого народа перенимать полезное!
— С чьей точки зрения полезное, господин лейтенант? С точки зрения вот этого медведя? — поддел Корнилович.
— Оставьте ваши шутки! Я серьезно говорю.
— А если серьезно, то далеко не всё японцы перенимают. И правильно делают. Хотят построить новую Японию — но Японию, а не филиал Европы.
Очень их понимаю. О, смотрите, господа, какая пагода! Ну разве не прелесть?
— Талантливый народ.
— И чувствительный. Взгляните-ка, господа, на того японца. Кустом любуется. Четверть часа уже стоит и не шелохнется. А ведь куст как куст.
— Ну, японское — японцам. Европейцами им все равно не стать, да они и не хотят.
— Этого я и боюсь, — с неприятной миной на лице молвил Корнилович. — Когда Япония достаточно усилится, чтобы вести войны на континенте, она явит миру такие примеры азиатской жестокости, каких мы даже вообразить не можем.
Не мы, так дети наши это увидят, помяните мое слово, господа!
Офицеры заспорили, а Нил пошел дальше, вертя головой во все стороны, пока не разглядел далеко впереди две знакомые фигуры во фраках и цилиндрах. Та, что повыше, принадлежала графу Лопухину, та, что пониже — цесаревичу.
Юнга прибавил шагу. Ему отчего-то было тревожно и не хотелось выпускать барина из виду.
