Нет, слишком опасно. Еще один выстрел, еще одна пробоина — и конец. Дальше, дальше от города! К рисовым полям!
Это, конечно, не море и не река. Это грязь с растущей на ней желтой соломой. Или просто мягкая земля, если вода с полей спущена. Удар почти не будет смягчен. Но все же грязь — не камень…
Дирижабль двигался довольно быстро, хотя был более обязан этим ветру, чем пыхтящему двигателю. Внизу проплывали квадратики полей. Бесконечные, безбрежные рисовые поля равнины Канто… На многих копошились жнецы, похожие с высоты на букашек.
Почти все бросили работу и, задрав головы, глядели вверх.
— Не могу больше держать высоту, — ровным голосом сказалл Гжатский. — Сбросьте весь балласт.
Два мешка с песком полетели вниз. Минуту или две воздушное судно держалось ровно, но затем мало-помалу пошло вниз.
— Нельзя ли чем-нибудь заткнуть дыры? — спросил Иманиши.
Никто не стал отвечать на глупый вопрос.
— Кажется, мы разобьемся, — с нервным смешком проговорил цесаревич.
Удивительно, но он не паниковал. «Дурак, пьяница, но не трус, — подумал Лопухин.
— Порода все же сказывается…»
Но почему так спокоен Гжатский? Что он собирается делать? Быть может, следовало бы сбросить тяжелую гондолу и, ухватившись за киль, отдаться воле ветра?
Нет, это не поможет, сказал себе Лопухин. Тросы тонкие, но стальные, их не вдруг перережешь. Да и что это даст? Сброс гондолы ничего не решит. Баллон лишь поднимется немного, чтобы потом и уже наверняка рухнуть, размазав людей по земле.
Ах, вот куда он правит! Вдалеке за квадратами рисовых полей блеснул на солнце пруд.
Похоже, его-то водой и питались поля. Ай да лейтенант! Углядел. Но далеко. Дотянуть бы…
— Все лишнее за борт! — скомандовал Гжатский. — Вещи, одежду, ботинки, оружие, ну!
— Только не фотографический аппарат! — крикнул Лопухин, проворно развязывая шнурки на лаковых штиблетах. — Мишель, ты чего ждешь? Раздевайся, живо!
Немного заведя стрелку манометра за красную черту, Гжатский резким движением погасил топку, перекрыв кран подачи керосина. Быстро отсоединив шланг, швырнул за борт топливный бачок.
«Умно, — подумал Лопухин. — Молодец лейтенант. Может, мы и разобьемся в лепешку, но теперь, наверное, не сгорим…»
Стрелка манометра медленно поползла против часовой стрелки. Никто больше не смотрел на нее. Паровой двигатель еще пыхтел, еще крутились шкивы ременной передачи, еще вращались лопасти винта, гоня подбитый воздушный корабль к спасительному водоему, и это было главное. А еще то, что снижение на минуту замедлилось.
