Иманиши нужен, дабы польстить самосознанию японцев. Мест больше нет, все понятно?"
"— Но барин…
— Умолкни. Не по чину тебе лететь в одной гондоле с наследником престола.
Еропка обижанно засопел.
— А если в небе что случится? Если из колбасы этой газ выйдет, тогда как?
— Для тебя никак, — чуть заметно усмехнулся Лопухин. — Разбиваться в лепешку вместе с цесаревичем тебе и подавно не по чину. Сегодня твое место на галерке. Да не забудь сделать то, что я тебе сказал.
— Не извольте беспокоиться, барин, — печально вздохнул Еропка.
Вскоре послышался множественный топот копыт. Бесцеремонно раздвигая толпу, конные гвардейцы освобождали проезд для экипажа цесаревича. Минута — и экипаж подъехал. Из него выбрались цесаревич, его камердинер и Корф.
— Не усидел, — виновато улыбнулся посланник. — Все одно головы не сносить, коли случится беда. — Он суеверно поплевал через плечо и троекратно перекрестился. — Прости мне, господи, грехи мои… Неужели полет состоится, Николай Николаевич?
— По всей видимости, да.
— Беда просто! А я, признаться, надеялся на какую-нибудь неисправность…
— Увы. Пока все благополучно, как видите.
Качая головой, Корф уныло отошел.
Цесаревич выглядел трезвым и угрюмо молчал. Вероятно, он только сейчас осознал, во что ввязался. Граф подошел к нему.
— Доброе утро, Мишель. Прекрасная погода для полета. Еще четверть часа — и, пожалуй, можно начинать.
Михаил Константинович ответил рассеянным кивком.
Он был бледен. Разве только слепой не заметил бы: цесаревич трусит, сильно жалеет о своей похвальбе и размышляет о том, как бы избежать воздухоплавания. Однако поздно! Отказаться — конфуз. Это было понятно даже ему.
Гондола с забравшимся в нее лейтенантом Гжатским оторвалась от земли и закачалась в воздухе, удерживаемая якорем. Перестала булькать гидролизная машина, и шланг был отсоединен. Лейтенант осторожно зажег керосиновую горелку. Теперь оставалось ждать совсем недолго: много ли времени нужно, чтобы развести пары в маленьком котле?
В стороне слышались нестройные звуки медных труб — маленький оркестр готовился грянуть марш.
Тихонько бухнул турецкий барабан. Блестели на солнце тарелки.
Появился Иманиши — вежливый, как всегда, но непреклонный.
— Я не ужинал, не завтракал, пил очень мало воды и сгонял вес тела в фехтовальном зале, а затем в бане, — очень серьезно сказал он Лопухину.
