В провинциях этого еще сколько угодно, а у нас в Иокогаме и в Токио — уже почти тишь да гладь…
— Почти? — переспросил чуткий Лопухин.
— Туземная полиция-с очень старается, — заверил Посконников. — В ней тоже служат бывшие самураи, как и в армии. Исполнительны превыше всяких похвал…
— Но? — произнес граф.
— Э-э… прошу прощения?
— Исполнительны превыше всяких похвал, но… Договаривайте. Нечисты на руку?"
"— Бог с вами, совсем напротив! Идеальные службисты, но… именно службисты. Отменно аккуратные, очень дотошные, а своей инициативы нет.
— Посконников сам не заметил, как увлекся. — Прикажет начальник подчиненному — тот в лепешку расшибется, а приказание исполнит. Не исполнит — позор! Сейчас-то времена уже не совсем дикие, а все равно иногда бывает, что до харакири дело доходит. Распорол себе живот, выпустил кишки наружу — готово, смыл позор славной смертью. Вот так-то-с! Но уже редко, редко… Цивилизуется страна. Хотя… вот, скажем, неделю назад в Токио убили Арчибальда Дженнингса, второго секретаря британского посольства.
Зарублен, судя по всему, самурайским мечом… в европейском квартале, почти в центре города!
— Убийцу поймали? — спросил Лопухин.
— Ищут. Вероятно, убийца — наемник из ронинов. Их еще тысячи остались, непримиримых, а дела им в новой Японии нет и не предвидится, вот они и берутся за что попало ради нескольких иен. Грабят на дорогах, терроризируют деревни… за каковые подвиги всякому позволено убивать их, не опасаясь судебного преследования, да мало кто решается-с… Убийца не был сумасшедшим, уверяю вас.
По моему скромному суждению, подстеречь европейца, чтобы убить его из пустой злобы, он мог бы и вне города. Не-ет, ему был нужен именно Дженнингс!
Тотчас Посконников спохватился: не наговорил ли он лишнего? На лбу надворного советника немедленно выступил обильный пот, и влажный носовой платок вновь нашел применение.
Смахнул пот со лба и Розен. Консул уже успел поведать ему, что месяц фумидзуки считается в Японии наименее приятным вследствие несносной влажной духоты, и полковник, парящийся в своем черном мундире, уже начал жалеть об окончании перехода через океан.
Там-то хоть ветерком обдует…
Лопухин, переодевшийся в приличный сюртук, от жары, по-видимому, не страдал. «Никак не может согреться после Шпицбергена», — думал о нем Розен, вкратце посвященный в историю злоключений графа, и был готов позавидовать ему.
— Ну хорошо, — сказал Лопухин. — Прогулялись — и будет с нас на первый раз.
