Подбородок у него был очень маленький, куцый, будто срезанный, что придавало человеку вид капризный и обиженный. У окна стоял второй: хорошего роста, моложавый (хотя уже и далеко за пятьдесят), с военной выправкой и тоже с весьма подозрительным взглядом. Опять проверочка, понял Алекесей и ухмыльнулся — не нагло, но вполне расковано.
Челубей и Пересвет поздоровались с этими двумя по-свойски за руку и уселись рядком на диван в углу. Лыков остался стоять посреди гостиной, стараясь не выказать волнения.
— Лыков Алексей Николаевич, — проговорил, словно декламируя, тот, что был похож на военного.
— Отца вашего как звали?
— Николай Викулович, — несколько озадаченно ответил Алексей. — А что, знакомы с ним были?
— В Польше Николай Викулович не служил?
— Еще как служил! Три ранения и Владимирский крест выслужил.
— В какой части служил, не припомните?
«Сослуживец батюшкин, что ли? — подумал Алексей. — Ну, тут им меня не поймать, биография-то почти подлинная».
— Очень хорошо помню, — отвечал он с достоинством собеседнику.
— При восстании шестьдесят третьего года командовал пехотной ротой в отряде полковника, а затем генерал-майора Ченгеры, начальника Смоленского пехотного полка.
— За что же полковника Ченгеры в генералы произвели? — настойчиво продолжал расспросы «военный».
— Батюшка рассказывал — за дело у Буска 13 марта. Очень тяжелый был бой, до ночи шел. А до этого у Малогоща и у Пясковой скалы рубились с Лангевичем.
— Хм… — озадаченно протянул настойчивый собеседник.
— А про сослуживцев своих по отряду батюшка ничего не рассказывал? Фамилии какие-нибудь помните?
— Я все батюшкины рассказы помню. Фамилии он называл следующие: батальонный командир майор Гальцгауэр, ротные командиры — капитаны Сертуков и Николэ. Но чаще других и с особенной любовью он вспоминал лучшего своего товарища, поручика Власа Фирсовича Озябликова…
В лице «военного» что-то дрогнуло, глаза, до сей поры чугунные, окрасились каким-то новым, добрым цветом.
— Влас Фирсович… это вы? — растерянно спросил Лыков и вдруг, к стыду своему, в горле у него незнакомо запершило.
Озябликов шагнул к Алексею, молча крепко обнял его и так застыл на несколько секунд. Потом отступил на шаг, осмотрел с ног до головы и веселым, прямо таки счастливым голосом сказал, обращаясь к бритому:
— Все, Елтистов! Вольно-оправиться. Личность господина Лыкова удостоверена — это сын моего лучшего полкового друга. Любезного, милого моего Николая Викуловича.
