Иначе тогда вообще бы оклематься не смогла. А так ничего, переживу. На роду у меня, видимо, начертано получать сердечную боль от тех мужчин, которые мне не безразличны. Хотя, безразличные и причинить душевные страдания не в силах.
Настроения не было совершенно, но я выдавливала из себя милые улыбки, разговаривая с Базирой и другими девушками, пока кормила Лисоньку. Мне хотелось остаться одной. Я не могла дождаться, когда наступит ночь и мои слезы получат свободу, стекая по щекам и капая на одежду. Уже мысленно представляла, как сожмусь в уголке и просто буду смотреть на ночное небо, утопая в собственном горе.
Вновь… все повторяется вновь…
Шагая по коридорам дворца, направлялась в покои принцессы, чтобы уложить малышку на сон-час.
Подошла к лестнице, занося ногу, как сбоку, чуть дальше по коридору, распахнулась дверь библиотеки и из нее выскочила взъерошенная обнаженная женщина, прижимая к груди ворох одежды.
От увиденного сердце екнуло и с криком боли грохнулось в пятки, не желая возвращаться на прежнее место.
Ну вот, Катя… Не успела она приехать, как он тут же воспользовался правом супруга и отымел ее…
Душевная боль сковала по рукам и ногам. Смотря неотрывно на стреляющую глазами по сторонам правительницу, я прекрасно видела, что она в разы красивее меня и ухоженней. Цвет ее кожи, лицо, фигура, волосы – супруга Арахонта словно сошла с обложки глянцевого журнала, представая передо мной.
– Что ты пялишься?! – шикнула она. – Подошла сюда!
– Простите, но мне девочку спать нужно укладывать, – хмыкнула я, разворачиваясь и спокойно поднимаясь по лестнице.
– Что?! – коснулось слуха злобное шипение сбоку. Причем не крик, а именно шипение, словно дракайна боялась, что кто-то услышит ее слова. – Ах ты…
Понимала, что она может лишить меня возможности ухаживать за малышкой и даже не представляла, что со мной произойдет, если до этого дойдет дело. Лишиться мужчины – это полбеды, а вот лишиться ребенка, пусть и не родного, но к которому прикипела душой и сердцем… Этих мучений просто невозможно будет вынести.
Я не видела себя без Лисинеллы. Стоило только представить, что не увижу больше ее светящихся радостью детских глазок, что не буду прижимать ее к себе, пока укачиваю на руках, что Лисонька не сожмет мой палец в своей ладошке, так тело накрывал ледяной ужас, а молитвы богам сами срывались с моего языка, умоляя не забирать у меня единственное, что дороже всего на свете.
