Временами начинало потряхивать в ознобе, пока непроизвольная дрожь не превращалась в сильнейшие судороги. В такие моменты оставалось только скрежетать зубами от бессилия, кроша эмаль, и ждать облегчения. Далее все вдруг резко прекращалось, сознание гасло, и он снова расслабленно падал, но только для того, чтобы все началось по-новому кругу. Интересно, да? Тела как бы нет, а судороги да зубы с крошащейся эмалью есть. Странно.
Иногда он слышал голоса. Чьи это были голоса, догадаться не имелось возможности. Сквозь толстый слой ваты, который, по ощущениям, намертво застрял в ушах, доносилось лишь невнятное бормотание, по которому определить принадлежность говорившего не удавалось и не хотелось.
А возможно, это не более чем галлюцинации воспаленного воображения. Сколько это продолжалось, землянин не знал. Иногда появлялись странные ощущения, что его куда-то тащат или скорее кантуют. Куда? Зачем? Почему? Причем назвать способ транспортировки бережным можно было с великой натяжкой. Трясли, гады, немилосердно. Правда, ощущения эти вполне могли оказаться всего лишь ложными, навеянными тем же богатым воображением.
Но в какой-то момент все прекратилось. Тряска, барабаны, назойливая и трудолюбивая дрель. Стихли голоса. Однако на место всего этого пришла боль, дикая, нудная, непрекращающаяся, похожая на раскаленный прут, который с особым изуверским наслаждением медленно проталкивали сквозь мозги, заставляя их вскипать и шкворчать, как на сковороде. Парень кричал, только его никто не слышал. Как будто во всей Вселенной он остался один, но сопротивляться не перестал, выстраивая в воображении всяческие преграды на пути этого протыкающего прута.
Зачем он это делал? Он не помнил. Да и не так это важно. Важным было другое, он точно знал, что если перестанет – хана. Сколько продолжалась эта пытка? Трудно сказать. Может, секунду, а может, час, может, десять часов или столько же суток, лет, тысячелетий. Илюха бы сказал – вечность.
Мир скукожился, сжался до яростно пылающего уголька сознания, которое боролось за существование.
Он не знал, что происходит, не знал, не помнил, за что переживает пытку, но был уверен, что если сдастся, то перестанет быть. Быть собой, быть цельной личностью. Оставалось назло всему удерживать осколки распадающегося сознания, потому что было ради чего жить и быть. Единственный яркий образ, образ жены, как спасительная соломинка, удерживал на краю пропасти. Не давая сорваться в темную бездну небытия. Он держался за этот образ из последних сил.
