Атака на противника, оборонявшегося на подготовленной позиции, длилась почти двое суток. Они атаковали в третьем эшелоне (два первых были выбиты практически подчистую). Отделение потеряло троих (Скунсу желатино-шелковым шаром-маркером чуть не вывернуло челюсть, а еще двоих накрыло близким разрывом водно-дисперсной гранаты, отчего лица у них превратились в сплошной синяк), но позицию они взяли. Потом было торжественное построение, подведение итогов и возвращение в расположение. Когда они вернулись в родные казармы, из-за карантинного забора на них испуганно пялили глазенки ребята нового призыва.
Бабл остановился, минуту разглядывал бесформенные фигуры молодняка, потом согнул руку, посмотрел на налитой бицепс, туго обтянутый выгоревшим добела рукавом обмундирования, и удивленно произнес:
— Неужели и я был таким же?
И все невольно задумались.
Вечером они сидели в курилке (это просто так называлось, с их нагрузками даже заядлые куряки бросили это дело в первый же месяц) и неторопливо обсуждали дальнейшие планы.
Кто-то собирался продолжать учебу, кто-то решил бросить это дело и завербоваться на север, на генераторы, кто-то собирался пойти в войска постоянного состава. После итогового учения никто не сомневался, что они тоже кое-что могут. Но первое, что предстояло им всем, был вояж по стране. Каждому отслужившему выдавался открытый месячный билет, так что сразу после увольнения по всей стране должны были покатить веселые команды крепких, дочерна загорелых молодых людей.
В роте были ребята со всех концов страны — Питер, Москва, Брест, Пинск, Курск, Нальчик, Хасавьюрт, Барановичи, Екатеринбург, Новосибирск, Комсомольск, Находка… маршрут складывался на любой вкус.
Утром пятого сентября их впервые не разбудил знакомый рев дневального. Да и самого дневального на месте не было. Оружие, лишнее обмундирование и тревожные комплекты были сданы еще вчера в обед. Борис проснулся оттого, что рядом слышалось чье-то всхлипывание. Он приоткрыл веки.
На соседней койке сидел Бабл и горевал. Борька несколько мгновений пялился на этого накачанного мордоворота, который лишь по какому-то недоразумению продолжал носить имя Бабл, потом сел на кровати:
— Эй, Бабл, ты чего?
Тот сердито дернул плечом:
— А-а-а, не знаю. Проснулся тут, посмотрел по сторонам на ребят и вдруг такая тоска взяла…
Борька медленно обвел взором просыпающуюся казарму и внезапно почувствовал, как в душе поднимается тоска.
