Он издал какой-то горловой звук, затем взревел:
— Пацаны, вы че, они ж уйдут! Айдате!
Но в ответ на его возглас остальные лишь втянули головы в плечи. Только Бабл (вот балаболка, не может не подложить язык) глухо проворчал:
— Ага, щас! Он Гробу ногу сломал — никто и не заметил как. Да и вообще… у него глаза убийцы.
А из задних рядов кто-то глухо пробормотал:
— Надо это… Гробу «скорую» вызвать.
И в этот момент все поняли, что стая умерла…
Когда толпа ошарашенных юнцов осталась за поворотом бульвара, Таня выпустила рукав своего кавалера и резко отшатнулась, как будто этот рукав жег ей пальцы.
Ким остановился и повернулся к своей спутнице. Пару мгновений они молча смотрели друг на друга, она — испуганно, а он все так же спокойно, а затем Таня опустила взгляд и зябко обхватила плечи руками. Губы Кима дрогнули в едва заметной усмешке, но, когда он заговорил, его голос звучал отнюдь не иронично, а заботливо:
— Вы испугались, Таня?
Девушка кивнула.
— Да… — сказала она и зябко передернула плечами. — Никогда не думала, что средь бела дня в центре Москвы можно наткнуться на такое.
— На такое можно наткнуться и в центре Лондона, и в центре Нью-Йорка. Весь вопрос в том, насколько ты к этому готов. — С этими словами Ким снова двинулся вперед. Девушка последовала за ним. Некоторое время они молча шли по бульвару. Таня посмотрела на спутника:
— А насколько вы к этому готовы?
Ким чуть оттопырил нижнюю губу, отчего его узкие глаза стали как будто еще уже, и неторопливо ответил:
— Я — офицер, Таня, и мне хотелось бы думать, что я готов к этому достаточно хорошо.
— К чему? Убивать?
Ким кивнул:
— И это тоже. Но понимаете, какая штука. Ни один из тех, кого принято относить к нормальным людям, не может быть в достаточной мере готовым убивать, если он при этом не готов к тому, что в процессе этого действа может умереть сам. Каждый из нас, тех, кому доверена честь владеть оружием, принимая присягу, априори принимает на себя обязанность умереть гораздо раньше, чем ему предписано природой.
Потребуется это от него или нет — другой вопрос. И вот эта готовность умереть как раз и делает нас сильными. А все остальное — муть. И эти ребятки как раз и почувствовали во мне вот эту готовность не только убивать, но делать это, не очень-то зацикливаясь на собственном выживании. И хотя они не трусы, их это… испугало.
