– Как пацан, чесслово!»
Каждый день на протяжении трех недель Арнольд и братья Храповы по очереди несли вахту: дежурили возле банка, отмечая смену охраны и время приезда инкассаторов. Они выбрали охранника, который обещал доставить меньше всего хлопот, а Василий облазил все окрестные дворы, намечая возможные пути отхода, если что-то пойдет не так.
– Фургон подготовлен? – спросил Андрей.
– Все проверено: номера, лобовуха, двери, – лениво отчитался Арнольд.
– Юр, форма?
– Три комплекта в фургоне, шеф! – отрапортовал тот, шутовски отдав честь.
– Надо сюда их принести и завтра весь день разнашивать.
– Это еще зачем? – удивился Юрка.
– Затем, что свеженадетая форма отличается от поношенной! Ты думаешь, охранник в новенькой форме щеголяет, только со склада?
Юрка почесал в затылке и вынужден был признать правоту Бондарева:
– Ну ты, блин, голова… Умный! Усё, шеф, меня уже здесь нет!
Он лихо отсалютовал и промаршировал к двери. Андрей усмехнулся, глядя ему вслед.
Из всей группы Юрка был самым легкомысленным и дурашливым.
Выглядел он всегда простовато, и небритая его физиономия в российских реалиях вписывалась в любую окружающую среду, будь то сельпо в глухой провинции или казино в столице. От остальных членов группы Юрку отличало непритворное добродушие. Бондарев никак не мог понять, каким образом младшего Храпова занесло в банду Паулса. Решил, что Юрий из тех, кого всегда несет по течению. Марк подхватил его – и на берег Юрке уже не выбраться.
Его брат Василий обыкновенно бывал мрачноват и угрюм, как мужик с похмелья, но эта угрюмость могла мгновенно смениться какой-то лихой, разухабистой веселостью.
Но даже когда он веселился, из глаз не пропадала злость, словно и радовался он кому-то назло.
Расслабленный Арнольд, в отличие от Юрки, привлекал к себе внимание везде, где бы ни находился. Слишком красив, ярок, настоящая редкая птица. Если его спрашивали, чем он занимается, Арнольд сообщал, что он – дизайнер, и эта профессия ему очень шла. Смотря на него, Андрей всегда удивлялся, что связывает такого человека с Паулсом.
"
"В Марке постоянно ощущалось сильнейшее напряжение, которое изредка прорывалось, как накопившийся гной, и выплескивалось на окружающих. Этих вспышек боялись все, потому что Паулс становился неуправляем. Узкие глаза тускло сверкали на смуглом лице, губы кривились, придавая бесстрастному лицу циничное выражение, а пальцы правой руки сжимались, будто Марк тренировался с эспандером.
