– А какая у вас фамилия? – осмелилась спросить Ирка.
– Грюннельвальд-Запричувидзе. Шучу, шучу! Гройс, вот какая.
«Гройс, Гройс», – несколько раз повторила про себя девочка, поднимаясь за ним по лестнице – воспользоваться лифтом Михаил Степанович отчего-то не захотел. Пятый этаж, шестой… На седьмом этаже он наконец остановился, а окончательно запыхавшаяся Ирка ухватилась за перила, поражаясь тому, что старик выглядит бодрячком после быстрого подъема.
– Лапти снимай, – распорядился Михаил Степанович, распахивая входную дверь.
– И Прохора не трогай, он этого не любит.
Зажегся свет, и девочка в испуге отпрянула в сторону. На тумбочке перед зеркалом сидел огромный красногрудый попугай со страшным кривым клювом, похожим на ятаган, и смотрел на нее круглым смородиновым глазом. Длинные когти на морщинистых лапах напоминали крючья.
– Проша, у нас гости, – сообщил хозяин, и птица наклонила голову набок, словно поразившись тому, какое нелепое существо пришло к ним в дом.
– Это… кто? – выговорила Ира, никогда прежде таких птиц не видевшая.
– Попугай, да?
Ятаган раскрылся, и из него донесся граммофонной хриплости звук:
– Пр-р-роша. Прр-рошу!
Ирка шарахнулась назад, ударилась о полку и зачем-то в ужасе сделала перед попугаем книксен. Тот склонил голову на другой бок, а в глазах его появилась отчетливая насмешка.
– Проходи-проходи, не бойся! – крикнул из комнаты Михаил Степанович. – Только вплотную к нему не приближайся.
Приблизиться к чудовищной птице вплотную девочка не согласилась бы даже за вознаграждение.
Боком, по стеночке, она просочилась мимо попугая, не сводившего с нее взгляда, и как только Прохор остался за спиной, бросилась в комнату.
– Садись.
Ирка послушно забралась на диван, подумав, подогнула под себя голые ноги.
– Рассказывай.
Ничего не утаивая, она рассказала все, что случилось за сегодняшний день, упомянув и про Ляльку, и про телефонный разговор с матерью. Повествование вышло намного короче, чем ожидалось, – должно быть, оттого, что Ирка описывала случившееся скупо, без прикрас и подробностей.
Михаил Степанович сидел, прикрыв глаза, и по лицу его невозможно было понять, слушает он ее или нет."
"Воспользовавшись этим, Ирка наконец-то как следует рассмотрела своего родственника. На вид ему было около семидесяти. Отросшая седая щетина, на улице казавшаяся неряшливой, под электрическим светом странным образом придала ему благообразия. Худое лицо, ввалившиеся щеки – однако изможденным Гройс вовсе не выглядел.
