Идем!
Он толкает меня вперед и, когда я не поддаюсь, буквально заламывает мне руку за спину, вызывая у меня истошный крик.
– А-а-ай, пусти, урод, мне больно!
Этот хряк не реагирует и буквально заталкивает меня в одну из комнат, и, как только дверь закрывается, его манеры летят в тартарары, потому что в тот же миг я получаю сильный удар в живот. От острой боли просто складываюсь пополам, опускаюсь на колени, издавая нечто похожее на скулеж.
Кажется, будто этот дядька выбил из меня весь воздух, потому что я вздохнуть нормально не могу, в глазах сразу темнеет, и я не способна даже пикнуть, не то что убежать отсюда.
Приемы самообороны не работают, потому что я их толком не знаю, да и сил у меня после двух дней голодовки просто нет.
Я сижу на коленях на мягком ковре, держась за живот, и с ужасом вижу, как Павел Николаевич закрывает изнутри дверь на ключ, а после ослабляет галстук на жирной шее.
– Ну что, маленькая, начнем заново?
– Не надо…
– Ну-ну, не дуйся, я не хотел делать тебе больно. Просто надо меня слушаться.
Вставай, сделаешь дяде приятно. У тебя ведь не было еще мужчины?
– Не подходите… пожалуйста, не надо!
Из последних сил поднимаюсь, прошу его, но он не реагирует. Едко усмехнувшись, Павел Николаевич как пушинку меня хватает и бросает на большую мягкую кровать.
Я же закрываю лицо руками, подбираю к себе ноги, съеживаюсь вся. Не могу смотреть на него. Я просто… не могу. Боже, почему я не умерла в том изоляторе, надо было сдохнуть тогда, теперь бы не мучилась. Дура, идиотка, надо было тоже, как Владка, себе вены перегрызть, теперь бы не испытывала этого дикого ужаса и боли.
Громко вскрикиваю, когда Павел Николаевич хватает меня за лодыжку и тянет к себе. Больно, кажется, что сейчас треснет моя нога от его клешни, а после я слышу, как ручка двери поворачивается, но не открывается.
– Занято! Иди сюда, моя девочка… Иди к папочке! Снимай с себя одежду, ну же! Я дам тебе конфет, дам подарки, какие только захочешь.
Хряк тащится к кровати, в углу которой я сижу, обхватив колени руками, но громко вскрикиваю, когда дверь резко открывается, словно от удара ногой, и я слышу выстрел.
Глухой и громкий одновременно – это звук огнестрельного оружия.
Собственный крик разрывает тишину, и я даже не замечаю, как сваливаюсь на пол, забиваясь в самый угол кровати к тумбочке.
Какие-то голоса, женские визги, я слышу, как эти люди выбегают из особняка, но подняться не могу.
Меня всю трясет, и очень болит живот от удара.
