Петра Хорр с подругой-журналисткой и фотографом ехала впритык за вереницей из пяти машин: три принадлежали полиции Сан-Рафаэля, две — полиции Сан-Франциско; весь караван бесшумно, с потушенными фарами вступил в промышленную зону, пустынную в такой час.
Перед старым складом стройматериалов, который не использовался уже несколько лет, вдоль тротуара были припаркованы машины: Боб Мартин сразу понял, что его информатор передал верные сведения. Своими успехами в карьере инспектор был в значительной степени обязан стукачам; работать без них было бы очень трудно, поэтому Боб защищал их и всячески пестовал.
По его приказу два офицера записали номера машин, которые позже будут пробиты по базе данных; другие по-тихому окружили склад, перекрыв возможные выходы; Мартин лично возглавил атакующую группу.
Кто-то забил тревогу, послышались крики по-испански, люди тотчас же бросились к выходам целой толпой, превосходящей полицию и численностью, и силой; было среди множества мужчин и несколько молодых женщин, которые визжали, царапались и брыкались.
В считаные секунды фары патрульных машин зажглись, улица огласилась командами, ругательствами, даже отдельными выстрелами в воздух. В ход пошли дубинки. Задержали с дюжину мужчин и пять женщин, остальным удалось удрать.
В ангаре, где до сих пор еще громоздились кирпичи и гнутые рельсы, среди табачного дыма, оглушительного лая и запаха пота, была устроена импровизированная арена, три на три метра; барьер из досок высотой где-то метр двадцать ограждал публику от разъяренных животных.
Чтобы лапы у собак не скользили, пол на арене был покрыт обыкновенной ворсистой тканью, пропитанной кровью, как и деревянная обшивка. В клетках или на цепи сидели собаки, которые еще не бились, а в дальнем конце склада испускали последний вздох побежденные. Боб Мартин подключил Общество защиты животных: у входа стояла машина, и два ветеринара готовы были прийти на помощь по первому зову.
Уго даже не пытался бежать, будто знал, что деваться некуда.
Он заподозрил что-то, уже когда мать и сестры, давно переставшие вмешиваться в его жизнь, стали слезно умолять не выходить этим вечером из дому. «У меня дурное предчувствие», — уверяла мать, но таким неискренним тоном, с таким бегающим взглядом, что парень понял: предчувствие тут ни при чем, они же его и заложили. Что известно матери и сестрам? Уго был уверен: достаточно, чтобы его погубить.
