Обычно после трудного сеанса ее приводили в норму две-три конфеты из черного шоколада, но с тех пор, как Индиана порвала с Аланом Келлером, конфеты потеряли свои возрождающие свойства, и она оказывалась беззащитной перед жизненными невзгодами, такими как Брунсвик. Тут требовалось что-то покрепче шоколада.
Когда Брунсвик впервые пришел в ее кабинет, у него не было тайных намерений, в отличие от других мужчин, которые придумывали себе разные недуги, чтобы приударить за ней. С иными, которые гордо разгуливали голышом, надеясь произвести на нее впечатление, Индиана хлебнула лиха, но потом научилась сразу выпроваживать их, до того как хвастовство обернется реальной угрозой, так что в редких случаях ей приходилось просить помощи у Матеуша Перейры.
Художник оборудовал тревожную кнопку под массажным столом, Индиана могла вызвать его, если не справлялась с ситуацией. Некоторые из нахалов возвращались, полные раскаяния, просили предоставить второй шанс, но Индиана им отказывала: чтобы исцелять, нужно сосредоточиться, а как это сделать, когда воздетый член направлен прямо на тебя под простыней? Гэри Брунсвик был не из таких, его прислала Юмико Сато, чьи волшебные иглы, побеждающие почти что любую болезнь, не совладали с его упорной головной болью, так что японка отправила этого пациента к соседке, в кабинет номер восемь.
Брунсвик, никогда не видевший Индиану, изумился, когда она открыла дверь: перед ним предстала валькирия, переодетая медсестрой, — совсем не так он представлял себе ароматерапевта.
Он даже не ожидал увидеть женщину, полагая, что Индиана — мужское имя, как Индиана Джонс, герой фильмов, которые он смотрел подростком. Еще до того, как окончился первый сеанс, его захлестнула волна новых ощущений, с которыми было трудно совладать. Он гордился своим хладнокровием, тем, что может контролировать свои поступки, но близость Индианы, женственная, теплая, сочувственная, прикосновение ее сильных рук и разлитая в воздухе смесь ароматов, приглашающих к неге, обезоружили его, и целый час, покуда длился сеанс, он пребывал на небесах.
Поэтому возвращался, как смиренный проситель, не столько затем, чтобы излечиться от мигрени, сколько затем, чтобы видеть ее, снова испытать экстаз того, первого сеанса, который, впрочем, уже не овладевал им с прежней силой. С каждым разом ему, будто наркоману, требовалось больше.
Робость и неловкость помешали ему со всей искренностью открыться Индиане, но намеки множились и учащались в опасной прогрессии.
