— Или ты не в курсе, что на меня напали?
— Но почему потом ты не сообщила, что жива?! — взревела Дора. — Ты хоть представляешь, как я о тебе волновалась? А как Себастьян не находил себе места все это время? Триша, я еще могла бы понять, если бы ты оказалась где-нибудь в пустыне. Но ты была в Ерионе, столице Прерисии! Так тяжело было послать весточку?
— Я боялась, что тогда меня найдут, — негромко призналась я, чувствуя, как мои щеки потеплели от справедливых упреков. Да, как-то неудобно получилось. — И потом, я ведь дала знать Себастьяну…
— Дала знать через несколько дней! — криком оборвала меня Дора.
Раскрасневшаяся, встрепанная, она напоминала сейчас грозную воительницу, готовую разорвать неприятеля голыми руками. — Что это за детская безалаберность? Триша, мы с ума сходили, гадая, где ты и что с тобой!
Я опустила голову, ощущая, как краска стыда окончательно заливает щеки и шею. Почему-то в своих мыслях я все представляла иначе. Я не думала, что Дора будет так сильно переживать.
— Я ведь отношусь к тебе как к родной дочери, — уже спокойнее проговорила Дора и тыльной стороной ладони вытерла обильную испарину, выступившую на лбу.
— Триша, ты даже не представляешь, как это страшно и больно — считать, что потеряла и второго ребенка, ниспосланного небесами. Что опять не сумела оградить самого дорогого человека от опасностей мира. Я подумала, что действительно проклята своей матерью терять всех, кто мне дорог.
— Проклята матерью? — изумленно переспросила я.
— Ну да. — Дора печально усмехнулась.
— Я не рассказывала тебе эту историю. Ты ведь знаешь, что моя дочь умерла от черной лихорадки. Только я никому не говорила, что, а точнее, кто именно стал причиной болезни. Говорят, лихорадкой нельзя заразиться. Это смертельный сглаз, насылаемый богами в отместку за что-то. Увы, я точно знаю, из-за чьих грехов моя дочь была обречена на столь жуткую смерть.
Я заинтересованно ожидала продолжения. До сего момента мы ни разу не касались этой непростой и очень болезненной темы.
— Разве для матери может быть страшнее наказание, чем гибель ее единственного и выстраданного ребенка? — Дора взяла бокал и одним глотком почти осушила его, едва не расплескав при этом из-за дрожащих пальцев.
Затем поставила его обратно и глухо проговорила: — И тем больнее для меня было осознавать, что к этой каре меня приговорила собственная мать!
Я молчала, понимая, что сейчас не время для вопросов и удивленных восклицаний. Дора сама расскажет мне все, если захочет.
