Даже его кожа словно излучала тепло и мягкий свет, отчего к ней хотелось прикоснуться кончиками пальцев, чтобы ощутить его тепло. Чтобы его аромат остался на моей коже и согревал своим теплом каждый раз, когда я буду чувствовать себя одинокой и раздавленной.
— …И почему только ты такой? — прошептала я скорее себе, чем кому-либо. позабыв даже про то, что до этого замерзала, вздрогнув, когда Янтарь, пробасил как всегда весело и задорно:
— Громкий? Харизматичный? Сексуальный? Возбуждающий?
Громко фыркнув и позабыв о том, что мне и самой не мешало бы вести себя потише, я тут же парировала:
— Наглый! Самоуверенный! Прилипчивый!
И снова он не обиделся ни капли, весело рассмеявшись и покосившись на меня своими задорными желтыми глазами лишь секунду, принявшись подпинывать к себе ближайшее рухнувшее бревно.
— Знаешь, а ведь ты уже начинаешь ко мне привыкать, Малинка.
— Ты делом занимайся! Не болтай попусту!
Янтарь хохотнул, но все таки промолчал, последовав моему совету, пока я снова перевела взгляд на него, наслаждаясь моментом полной тишины и, что уж кривить душой, шикарным видом сзади.
Оххххх, а еще говорят, что только мужчины пялятся на грудь и попу!
Точно вам говорю, если вы еще ни разу не проводили восторженными взглядами мужчину. то просто перед вами не ходили Берсерки! Голые! Впрочем, одетыми они были не менее впечатляющими!
И это я думала, что у меня есть прививка от этого бешенства, в силу того, что я с детства видела Беров, в том числе, в чем мама-медведица заделала.
Ан нет!
Теперь и мне приходилось нелегко, когда своим задом крутил такой Бер, которых мне видеть еще не приходилось.
Знаете фразу «попа, как орех»?
А видели такое своими глазами в радиусе пары метров?
Вооот!
Кто видел, тот поймет мое состояние в точности до напряжения в пупке от попыток не смотреть в его сторону, пока глаза скашивались сами по себе, любуясь даже ямочками на пояснице.
Ей-богу даже перед малышом было стыдно, что я так смотрю на голого мужика, пока кроха лежит в моих руках, пусть даже еще и не понимает эмоций своей неуравновешенной сестры.
— Господи, да сколько ж можно! — выдохнула, наконец я сокрушенно, недовольно поджав губы и имея ввиду свое состояние, а не то, что Янтарь не сдвинулся в своем фееричном ремонте ни на грамуличку и продолжал ковыряться ногой в снеге, распластавшись в позе великого мученика.
