ведь так поступают в большой дружной семье?
— Показывали еще как! Грубо, нагло, навязчиво… — вспоминая о том, что каждый второй мужчина искренне считал, что должен «приручить рыжеволосую ведьму». сделав её покладистой и послушной, я поморщилась, даже сейчас почувствовав вспышку ярости внутри себя.
И этот грохот будто привел всех в движение.
Мне казалось, что если он отпустит меня сейчас на эти светлые деревянные половицы, выложенные красивыми ровными рядами. то под моими ногами выступит грязь, оставляя уродливые следы.
— Давай лучше я пойду, Лютый!
Я вздрогнула, услышав голос Тайги, который прозвучал твердо и слегка вызывающе, когда я подняла голову, растерянно наблюдая за тем, как она вошла в комнату, останавливаясь возле меня, словно была моей защитой.
— Янтарь!
…Не то, чтобы остальные не были рады.
— Просто необходима…
Я подпрыгнула даже в руках Янтаря, когда из общей массы всех мужчин вперед сделали шаги отец Янтаря и тот Кадьяк, у которого были удивительно яркие синющие глаза и длиннющие черные ресницы.
Что всё только мой желанный сон и где-то меня ждет моя смерть…
— И никто из людей не обращал внимания на то, что твой отец отличается от них? — чуть дернул бровью Карат, прищуривая свои жуткие пронзительные глаза, от которых меня и сейчас бросало в дрожь.
— Не делай этого. Если кто-то вмешается. будет еще хуже. Они пройдут это испытание ради своей семьи и вернутся. Если же Палачи почувствуют кого-то еще. кто окажется рядом и посмеет помешать, то мы не знаем, что будет дальше и чем все закончится.
Главное не думать, что все они каким-то странным образом общались между собой, да еще и дети как-то оказались общими — ну просто Беровская шведская семья воистину!
А еще буквально под потолком витало напряженное ожидание моего более развернутого рассказа.
Это было так ужасно и дико, словно я должна была исповедаться перед всей семьей того, к кому мое сердце тянулось робко, но неумолимо!
— …Пап? — выдохнула девушка, протягивая вдруг руки, словно просилась на ручки, и ее тут же подхватил тот Кадьяк, чьи глаза поражали своей яркостью, прижимая к своей груди так жадно и сильно, словно он сам пытался найти в ней свое спасение и мир.
— Мы никогда не обсуждали это, но думаю, что да. У рода Бурых ведь не запрещено жить среди людей. По крайней мере, я не помню того, чтобы папа страдал. Он часто уходил в лес и общался со своими медвежьими собратьями.
