— А теперь смотри! — прохрипел отец так, словно в эту секунду ему было не только тяжело говорить, но и дышать, когда Палачи и двое наших Берсерков скрылись за сугробами и снегами в лесу:
— Все они — мои дети! КАЖДЫЙ! И даже вот эта лысая жопа, которая получит таких люлей, что ему еще и не снилось в страшных снах, черт возьми, потому что мы договорились, что он будет сидеть дома, чтобы здесь не случилосы!
Последние слова были сказаны с таким рычанием, что тяжело сглотнула даже я, совершенно искренне жалея того, на ком остановился палец отца, потыкав куда-то в кусты, даже если я никого там не видела и не ощущала:
— Поэтому хочешь обижайся, хочешь — нет, но по-хорошему или силой ты сейчас идешь в наш дом, и рассказываешь нам ВСЁ черт возьми с самого начала и до сегодняшнего гребанного дня!
Конечно же, я бы пошла.
Пошла по своей воле, если бы только ноги не дрожали так сильно и не пытались стать ближе к промерзшей спящей земле под этим слоем снега.
Думаю, это ощутил Сумрак, заглянув в мое серое от переживаний лицо, и первым двигаясь вперед, прочь с этой поляны, где стоял аромат смолы, хвои, крови и моей паники, от которой хотелось не просто кричать, а выть до хрипоты и полной потери голоса…
…иногда душа болит так сильно, что нет силы терпеть, и ты готов умолять, чтобы эта боль прекратилась, согласный даже на то, чтобы тебе вырвали руку или содрали заживо кожу — все равно это не будет так больно, как сейчас болело в груди, отчего воздух вокруг казался раскаленными невидимыми иголками, что пронзал легкие, впиваясь в них и делая дыхание хриплым и тяжелым.
Знаете, я сто раз встречала фразу «никто не знает, где душа, но все знают, как она болит» всегда считая ее лишь красивыми словами, и как же страшно было понимать всю глубину их смысла в тот момент, когда я обрела ясноглазое счастье, своими руками, толкая его на верные и ужасающие мучения."
"Я не хотела прислушиваться к эмоциям этих мужчин, которые бросились на мою защиту, ничего не зная толком и отправляя своих братьев на такую боль, которая заменит мою заслуженную смерть, потому что понимала, что не вынесу этого.
Груза моей боли, страданий и беспомощности было сполна, отчего я силилась держать себя в руках и не разрыдаться, скатываясь в полную и абсолютную истерику.
Мне достаточно было просто видеть их.
Видеть. как два Кадьяка. что были с горящими глазами. метались по поляне раздавленные, разъяренные, но такие же беспомощные, каки я. раздираемые чувством долга.
