Эта мысль держала меня, как якорь. Мама будет дома.
– Ну, как сказать… – безжизненным голосом произношу я. – Пусть мама сама решает.
– Вот и я о том! – победоносно кричит тетя Карен. – Твержу ей: расслабься, Джоанна. Я сама все приготовлю. И бутылочка «Бейлиз» найдется.
– Поцелуй ее за меня, – говорю я, изо всех сил изображая веселость. – Пусть поправляется. Держи меня в курсе. И просигналь, если нужно будет чем-то помочь.
– Конечно, – успокаивается тетя Карен. – А у вас как дела? Как Джейк и Николь?
– Все прекрасно.
– А как магазин? – спохватывается она. – Мама же меня обязательно спросит! И шум поднимет: как, мол, ты могла не спросить про магазин? Это же у нее как еще один ребенок.
Тетя Карен заливается хохотом, а я обвожу взглядом магазин, который так дорог моей матери, и чувствую себя еще более опустошенной.
– Великолепно, – говорю я. – Все хорошо.
– Превосходно! Ладно, пока, Фикси!
– Счастливо, – отзываюсь я и отсоединяюсь.
Как всегда после разговоров с тетей Карен, словно торнадо пронесся.
Путь отрезан.
Мама больна, и я не могу донимать ее расспросами про Джейка. Мне придется все разруливать самой.
Давай, Фикси. Соберись!"
"Я смотрю на свое отражение в витрине и вдруг, неожиданно для себя самой, выбрасываю вперед кулак, как заправский кикбоксер. И еще раз, и еще, и опять, делая выдох при каждом выпаде. Зубы сжаты, взгляд пылает, я выгляжу полной идиоткой… и мне плевать. С каждым ударом я чувствую себя сильнее.
Вперед, Ниндзя Фикси. Наподдай им!
Глава двадцать вторая
Для этого собрания дядя Нед заказал стол в ресторане на Пикадилли.
Я срезаю путь через торговый центр, спасаясь от холода. Здесь тепло, светло и пахнет корицей. Атриум с мраморным полом украшен ароматическими свечами и стойками с сезонными товарами. Из динамиков звучат рождественские песни. Разгуливает снеговик, развлекающий детвору. Все вокруг праздничное, чего не скажешь о моем настроении. Я издергана и обозлена.
Я шагаю вперед, обдумывая, что скажу Джейку, игнорируя призывы попробовать сладости или массажное кресло, как вдруг мой слух улавливает знакомый голос, и я останавливаюсь как вкопанная.
Не может быть!
– Я – художник-гример. У вас интересное лицо, вы знаете?
Я медленно разворачиваюсь на каблуках. Он. Райан Чокер, собственной персоной. Неизменно прекрасный, в черной рубашке и брюках, стоит возле стенда с баночками крема.
Я жду своей обычной реакции. Сейчас перехватит дыхание, сердце рухнет вниз. Но волшебство иссякло. Выветрилось – после стольких-то лет.
