– Прекрати, Лер. Я здесь потому, что сама этого хочу. Разве подруги бросают друг друга в беде? – Я отрицательно покрутила головой. – То-то же.
Миа вернулась с огромной сумкой на плече и, заметив мой обалдевший взгляд, поинтересовалась:
– А на что ты рассчитывала? Что я посижу с тобой один вечер и сбегу?
Девушка заняла маленькую гостевую комнату и всю мою душу, переполненную благодарностью.
День шел за днем, а Миа продолжала поддерживать нас.
Хотелось сказать «спасибо» за бесконечную милую болтовню, заботу и помощь.
– Лер, ты не считаешь, что пора собрать вещи Эрила? – спросила она осторожно. – Я давно хотела задать тебе этот вопрос, но все не решалась.
– Пусть все останется как есть. У меня нет ощущения, что его больше нет, – призналась я честно. – Возможно, потому что я не попрощалась с ним. Да и вряд ли я имею право что-то здесь менять. Все же это его дом, впору мне переехать.
С момента беременности мы с Эрилом стали жить в разных комнатах. Я создала свой уютный мирок в детской и покидать его мне совершенно не хотелось.
Как и спать в огромной пустой постели, в комнате, где практически любая вещь напоминала о несчастливом браке.
– Так давай подберем новое жилье. А хочешь, перебирайтесь с пупсом ко мне, – предложила Миа.
– А как же Шор? Думаю, он и так не рад твоему отсутствию.
– Пф-ф-ф. Он все поймет.
– Нет, – я поспешила отказаться, пока подруга не стала паковать наши с Темой вещи. – Не выдумывай, я буду жить тут.
Миа пересела ко мне ближе, приобняла за плечи и тихо произнесла:
– Все будет хорошо.
Вот увидишь. Твоя жизнь наладится, я уверена в этом.
– Спасибо, – прошептала я в ответ. – Но пока не вижу будущего. Я прячусь здесь, – я обвела гостиную ладонью. – Я не смогла сказать родителям о смерти супруга. Выдумала причину и обстоятельства гибели, которые смогу озвучить своим родным, несколько раз брала телефон в руки, но так и не позвонила маме. Не хочу, чтобы меня утешали. Жалели. Смотрели с сочувствием. Мне стыдно, – призналась я. – Я не заслуживаю сочувствия. Как представлю, что мама будет обнимать меня, говорить ласковые слова, плакать… – сердце сжалось от боли.
– Родительская любовь она такая. Горе детей воспринимается как свое личное.
Я согласно качала головой и молчала. Язык не поворачивался произнести то, что творилось у меня в душе. Совесть пожирала изнутри. Казалось, что все вокруг осуждают меня за черствость и безразличие. Даже Миа.
– Мне не нравится вот это твое… – Она повторила мои жесты. – Чего ты боишься?
– Всего.
