Титов ждал, не зная, правильно ли сделал, когда обратился к Баженову. Точнее, понимал, что больше ему не у кого просить помощи и при этом позволить себе быть откровенным, но вот сможет ли он получить то, что ему нужно?
– Значит, что я тебе скажу, Кравцов… Дело пахнет керосином. Это кто-то из вашего окружения, близкого или нет, я не знаю. Но тут я тебе Америку не открыл, да?
– Да, – кивнул он.
– Сейчас этот хер угомонился?
– Пока да. Но он добился, чего хотел. Если раньше я мог хоть как-то перед Линой оправдаться, ну, после первой нашей встречи, сейчас всё – край.
– Это до сих пор может быть нужным Салиеву?
– Если только он боится, что наши с ним дела всплывут.
– Понятно. Он был свидетелем той случайной встречи с Линой?
– Сам нет. Его люди – да.
Баженов вздохнул. Собрал все записки, сложил их вчетверо.
– Это у меня пока побудет. С телефона всё, что показывал, скинь мне. В остальном, попробую в этом покопаться. Как только что-то нарою, наберу тебя.
– А Лина?
– Ты же рядом с ней будешь? Или людей тебе дать?
– Нет.
Я справлюсь. Просто к ней скататься хотел. Про платье спросить. – Титов усмехнулся. Да уж, повод ещё тот придумал.
– Так скатайся. Ты извини за бестактный вопрос, но она тебя сейчас вообще к себе же не подпускает?
– Можно сказать и так.
– Это даже на руку. Скатайся, расспроси. Потом расскажешь мне, что и как.
– Окей.
Влад взъерошил волосы рукой. Внутри появилось то чувство, которое сразу же захотелось в себе придушить. Призрачной надежды, что всё может быть иначе.
Но Титов знал – не будет. Лина ясно дала ему понять, что никакой другой истории, поделённой на двоих, между ними быть не может. А он слишком отчётливо осознавал всю степень своей вины, чтобы и дальше осквернять жизнь Элины своим присутствием. Поэтому собирался избавить её сначала от этого ненормального, а потом – от себя.
– Тогда на созвоне будем, – постановил Баженов и, Титов подошёл, пожал ему руку и просто сказал:
– Спасибо.
***
Было странно. Странно возвращаться в свою жизнь, странно усиленно делать вид – прежде всего, перед самой собой – что ничего не происходит.
Нет никакой горечи и сожаления, что всё получилось так.
Я настойчиво гнала от себя мысли о Владе, но они так или иначе возвращались вновь. Знала же, что будет тяжело не думать о том, что Сева жив. Как бы он ни называл себя сейчас, и как бы я ни желала мыслить о нём, как о совсем другом человеке.
Я прокручивала и прокручивала в голове всё, что произошло в прошлом.
