Она не утратила чувствительность полностью, но над возвращением силы кисти и моторики пальцев предстояло работать. Так же, как над возвращением умения бегать, летать, говорить… Так проворно, как, несомненно, хочется ему.
— Я оставлю вас.
Даша ни словом, ни взглядом не дала медсестре понять, что она здесь лишняя, но Мила и без этого прекрасно чувствовала, когда нужна, а когда лучше удалиться.
Как позже оказалось, это ее звонок привел в больницу Дину, которой теперь вход сюда был закрыт навечно. Артём заполнял форму, которую Мила ему дала, машинально.
В графе «жена» указал данные, хранившиеся в телефоне. Не спросил, зачем это нужно и будут ли вызывать, был слишком ошарашен. Оказалось, будут… Мила удивилась, что в нужной графе указана не Дарья… Не считая нужным копать излишне глубоко, решила, что Даша — близкий друг. Набрала официальную жену. Сообщила о том, что ее муж поступил в их больницу…
Только потом, уже после разыгравшейся у нее на глазах ужаснейшая сцены, поняла, что совершила ошибку. А насколько глубокую узнала еще позже — из рассказа Даши.
Отчасти, именно та самоотверженность и отчаянье, свидетелем которых стала Мила, заставили ее предложить свою помощь. Ей почему-то сходу запала в сердце Дарья. А чуть позже и Стас. Даже в такой — ужасной для любого мужчины — ситуации сохранившим самообладание и достоинство.
Ему было сложно осознавать себя в новой реальности, но… Он делал все, чтобы эти сложности оставались глубоко внутри. А Даше и родным он улыбался. Наотрез отказывался говорить, но приноровился пользоваться телефоном.
Не отлынивал и не ленился. Не отчаивался или просто не показывал этого.
Миле почему-то казалось (а может просто по романтичному хотелось верить), что он делает это ради нее — Даши. Так же, как она все готова сделать ради него. И с сожалением каждый раз Мила отмечала, что ответ на интересующий вопрос если и получит, то точно не она.
— Спасибо большое, — Даша проводила медсестру взглядом. Дождалась, пока дверь в палату будет закрытой, потом опустила взгляд на их руки, скользнула большим пальцем по обороту его ладони, другим — тоже большим — провела уже по своей щеке, смахивая моментально набежавшие слезы.
Пока спит — еще можно себе позволить такую слабость, а как проснется — нет. Ни за что. Он должен видеть только энтузиазм и веру. Никакого страха. Никакой боли. Никакой грусти.
Даша не знала, почему она почти сразу приняла именно это как истину в последней инстанции, но изо всех сил старалась ей следовать.
