Пока есть силы, пока покрывала не касается уже щека, пока с губ не срывается последний вскрик-всхлип, трясущиеся руки не разъезжаются от бессилия, а все это время затягивающийся узел в животе не начинает судорожно сокращаться, распространяя удовольствие вместе с кровью по всему телу вплоть до тех самых пальчиков на ногах. Пока другое тело не накрывает сверху собой довольно ощутимо, пусть и перебрасывая часть собственного веса на руку, одновременно продолжая пульсировать там, внутри, и опалять щеку алкогольным горячим дыханием, пока его зубы не царапают легко скулу, провоцируя еще одно ее сокращение.
— Раздавлю или сожру, Дашка.
— Делай, как считаешь нужным, — и каждое слово в ответ из себя приходится практически выдавливать. Но от этого они не становятся менее правдивыми. Даше было абсолютно все равно, что будет дальше. И даже если никакого «дальше» в принципе в мире не будет — тоже абсолютно все равно.
* * *— Мне кажется, от этого можно умереть…
Прежде чем в головах начали рождаться хоть какие-то связные мысли, прошло не меньше десяти минут, которые Даша со Стасом так и провели — спаянными телами, не видя смысла и не имея желания шевелиться.
Потом же Стас все же перекатился, устроившись на спине, позволяя Даше прижаться к боку, забросить ногу, забуриться головой под подбородок.
— Чаще от этого бывают дети, но летальные случаи тоже случались, — ответил на ее рассеянное замечание, которое даже вряд ли ему адресовалось, скорей это был отрывок диалога с собой же, случайно вырвавшийся наружу со словами, усмехнулся.
Подумал, что дико хочется курить. Потом… Что чтобы курить — нужно встать. Оставить ее, голую, теплую, мягкую, здесь и зачем-то выходить на балкон. Передумал. Снова усмехнулся, чуть склонился, целуя каштановую макушку.
— Вы с Артёмом наклюкались, да? — которая почти сразу приходит в движение. Даша запрокидывает голову, смотрит с прищуром. Видимо, пришло время жестких разборок. И даже крышесносный секс не спасет.
— Да. — Поэтому только чистосердечное в надежде на то, что самый желанный суд в мире станет сегодня еще и самым гуманным.
— Вы помирились? — и он оправдывает ожидания. Потому что задает вопрос довольно тихо и как бы с надеждой…
— Да, — а когда Стас отвечает, даже не пытаясь скрыть улыбку, шумно выдыхает, снова падает на грудь, обнимает, что есть мочи.
— Я очень рада. Очень-очень-очень рада. Честно. Я… — запинается, — Ох… — а потом тянется рукой к лицу, будто чтобы смахнуть слезу.
