– Они поймут, что я не справляюсь, не хочу доставлять им это удовольствие. – Поднимает на меня напряжённый взгляд, облизывает пересохшие губы, а я, кажется, утрачиваю мозговую активность в те секунды, когда розовый язычок скользит по губам. – Мне надо в душ, но я не могу сейчас, не дойду.
Когда мой мозг выходит из анабиоза, я не в состоянии произнести ничего лучше:
– С удовольствием помог бы тебе принять душ, но не думаю, что меня пропустят в женскую раздевалку.
Я ожидаю, что она покраснеет или нахмурит в негодовании брови, но лишь вижу в её глазах новое выражение, взгляд, каким она никогда раньше меня не награждала.
– Пропустят, но не выпустят, – теперь она кусает губы, чтобы скрыть улыбку.
– Тогда не будем рисковать и вымоем тебя дома, – улыбаюсь я, наклоняясь и втягивая её запах, ощущая себя Жан-Батистом Гренуем из «Парфюмера» Зюскинда. В голове невольно всплыла картинка о том, как я собираю с её кожи запах, запираю его в маленькой колбочке и вдыхаю как наркотик через левую ноздрю.
Чёртов психопат.
Мне хочется побыть с ней рядом ещё какое-то время, но вместо того, чтобы предложить поужинать вместе, везу домой. Алёна садится в машину на пассажирское кресло, притягивает ноги к себе и утыкается лбом в стекло, разглядывая нехитрый пейзаж за ним, больше не обмолвившись со мной и словом. Хотелось бы знать, что творится в этой рыжей голове. Так легко с теми, от кого знаешь чего ждать, с такими сразу ясно, как себя вести, что нужно дать, чтобы утолить их желания, с ними всё просто, их потребности ограничиваются либо деньгами, либо сексом, либо и тем и другим.
И Алёна, у которой, кажется, только одно желание, и то не связанное со мной. Я сам ухмыляюсь этим мыслям и тому, как глупо вляпался.
Дома Антонина Николаевна готовит для неё ванну, мне ничего не остаётся, как топтаться на месте, про меня, кажется, все забыли. Но нет, Антонина Николаевна подходит ко мне и приглашает выпить чая. А я сажусь и напряжённо жду, когда вернётся Алёна, чтобы вновь её увидеть.
Она выходит в пижаме и закутанная в тёплый халат, на ногах толстые носки, и всё это будто для того, чтобы скрыться от моих жадных глаз. В какой-то момент понимаю, что её бабушка за мной наблюдает, от неё ничего не скрыть, и в первый раз в жизни теряюсь и ощущаю жар на щеках. Но я не вижу укора в глазах Антонины Николаевны, она словно всё понимает. И всегда понимала, даже то, чего я понять не мог, и внутри меня вновь раскрывается тепло к этой женщине.
