Ту же вину чувствовала и сама. Никто, даже самый лучший телохранитель, не обязан жертвовать своей жизнью ради нанимателя. Нет такой зарплаты, которой можно оплатить смерть.
— Если хочешь, можешь поинтересоваться лично, нужна ему олимпиада или нет. — Клим заговорщицки подмигивает.
— Ты... — Не верю своему счастью. — Ты хочешь сказать, что к нему даже пускают?!
— Машина уже ждет на улице. — Клим, как всегда, все продумал. — Катя посидит с Никой. Охрану я удвоил.
— А ты не мог именно с этого и начать?
Я не знаю, куда кинуться: бежать переодеваться или искать в холодильнике хоть что-нибудь, что можно принести раненому.
— Если бы сказал, ты бы начала носиться по дому.
— Считаешь, теперь не буду?
Наверное, первым делом все же стоит собрать продукты.
— Ты шикарно выглядишь. — Клим берет меня за руку. — А в багажнике уже лежат три пакета продуктов, которые разрешили доктора.
— В средние века за чтение мыслей тебя сожгли бы на костре!
Люблю его. Люблю так сильно, что губы печет от потребности поцеловать.
— Мне казалось, их тогда интересовали только симпатичные ведьмочки. — Склонившись, Клим мимолетно касается моих губ. — Такие вот сладкие. — Подхватывает на руки. — И упрямые!
***
В машине до самого конца пути мы молчим. Я стараюсь думать о Николае, радуюсь, что он пошел на поправку и скоро будет возможность лично сказать ему «спасибо». Клим загадочно косится в мою сторону, но тоже не спешит начать разговор.
Так, с тремя пакетами и шкафоподобным охранником за спинами, мы проходим приемный покой и проталкиваемся сквозь толпу болтливых студентов в свободный лифт.
В кабинке царит все та же тишина. Вместе смотрим на маленькое табло, где сменяются номера этажей. Проезжаем ожоговое отделение, два этажа хирургии, еще какие-то, где я ни разу не была, реанимацию... На седьмом — у женской терапии — не выдерживаю.
Кроме Николая, в этой больнице есть еще один человек, о котором мы всю неделю боялись упоминать вслух. Я молилась за этого человека так же, как за своего охранника. Пыталась торговаться с богом — клялась не быть жадной и завистливой, обещала научиться принимать все его решения и не мечтать о многом.
За Еву было страшно. И в то же время пугало, что она изменит нашу с Никой жизнь. Я загибалась от этой двойственности и морально готовила себя к любому исходу.
— Как она? — Жму на «стоп».
Мы ехали не сюда, а выше. И все же мне необходимо знать, в каком состоянии сейчас мама моей девочки.
— Доктора сказали, что опасности для жизни больше нет.
