Чудной рисунок, не местный. Всколыхнулась обида, да желочь, взыграло ретивое мужицкое — на кого променяла?! На этого полукровка, выблядка?! Харя резаная, морда бритая."
"Змеиная любовь-то опасная. Самому не досталось, так надоть ядом угробить того, кто мил. А саму ее, любовь-то, втоптать в грязь, унизить, а потом и прибрать к рукам. Крепко задумался Фадя…
У развилки дорожной — Берестовской и Савиновской — Андрей попрощался с Медведевыми и к себе отправился. Ох, не туда его тянуло, не в хоромы богатые, пустые, а в малую сарайку на подворье боярина Акима, где хранились новые короба.
Там ведь Аришка его приветила, смотрела ясно и ладанкой дарила. Мелькнула шальная мысль — поехать к ней, да уплыла. Посев завтрева начинать. Не будет нови, не будет жизни. От Шумского, хозяина-боярина, много кто зависел, а он долг свой помнил и исполнял.
А с ранним светом началась страда. Никто в стороне не остался: ни холоп, ни кузнец, ни поп, ни боярин. Ратники скинул доспех до времени и вышли на поля-наделы.
Положили требы древним богам, прочли молитву новому, Единому, а уж потом поплевали за мозолистые ладони-то и впряглись. Поп Виталий явился помочь словом, Андрей его приветил и рядом с собой оставил — иной раз-то доброе слово нужнее, чем понукание аль приказ.
Так и маялись, упирались на землице со света до темна. Ни посиделок, ни гуляний — одна токмо работа, но почитай, самая главная.
Шумской-то об Арине тосковал, слов нет, но и вырваться не мог. То спор удельный решить, то помочь, то разнять забияк, что схлестнулись не вовремя, едва не помутившись разумом от непосильной работы.
Одним вечером заехал в Савиново Демьян. Каурый нес его не шибко, будто давал роздых хозяину.
— Дёмка, случилось что? — не ждал Шумской в такое-то время.
— А это как сказать, Андрюх… — веселый приятель его нынче был печален, да и того хуже — в какой-то яростной отчаянности.
— Садись, нето.
Квасу будешь?
— Давай. Лучше б бражки, но не ко времени.
Пока холоп нес угощение, приятели расселись на скамье возле больших хором Шумского. Молчали оба. Андрей не торопил Дёмку говорить-то, видно чуял — нелегкая будет беседа.
— Просватали.
Шумской едва не вскочил с лавки! Кого? Кому? Аришку?!!! Потом охолонул маленько.
— Кого? — а голос, все одно, осел, подался в хрип.
— Наталью мою, — Демка стянул с чубатой башки шапку, ткнулся в нее лицом и замолк.
