— Что ж медлишь, Андрей? Поцелуя дождусь?
Дождалась того, что Шумского словно с цепи сорвало. Заметался руками по жаркому телу ее, едва летник на ней не располосовал. Поцелуи сыпались, что горох, жгли пьяной страстью. С того безумия оба и не поняли, как на лавке оказались, будто швырнуло туда.
И слова не сказать, да что там, вспомнить бы, как говорить надо! Ласки и не ласки вовсе, а казнь сладкая. Андрей в пылу сжимал рыжую сильно, крепко, следы оставлял на белой гладкой коже. Она сама отвечала едва ли не сильнее.
Лавка-то сдюжила, крепкой оказалась, видать холопы на совесть сработали. О том оба уже смеялись, когда вздохнули и думать смогли снова. Андрей целовал, да стягивал с ножки сапожок, что остался на Аришке одиноко — остальные-то одежки ободрал, да раскидал по полу.
Аринка — одна коса распущена, вторая еле держится — никогда еще не виделась Шумскому такой-то красивой. Горячая, отзывчивая на ласки — погибель сладкая.
— Ариша, как ты бусы-то спрятала? — Андрей ласкал грудь белую, видел подарок свой сердечный, — Как Житяниха проглядела?
— Заболтала я ее, Андрюш, отвлекла, а сама бусы навесила и под летник спрятала.
Не могу расстаться с ними, хоть режь, — вздыхала Аринка, радуясь бесстыдно мужниной любви.
— Мне подарок сделаешь, золотая? — спросил, а ответить-то не дал, залепил губы жарким поцелуем.
— Все, что попросишь.
— Сына попрошу.
Арина просияла в ответ на его слова, улыбнулась.
— Подарю, любый. Подарю… — и снова омут сладкий, откуль токмо силы брались…
Уже много погодя, опомнились! Холстинку-то не повесили в окно, а гости, поди, ждали.
Шумской ножом себя и порезал чуть выше запястья, обагрил кровью обрядную ткань, да и вывесил за ставенку.
Со двора гул, крики, хохот! Дёмкин голос громче всякого — орал, что надоть еще бочку с бражкой катить ради такого-то дела.
Андрей с Аришкой тех криков и не слышали…
Уж под утро, когда золотая уснула, прижавшись тесно с мужу, Андрей вошел в разум и упёрся взглядом в икону, что в углу висела.
Задумался и о бренном, и о высоком. Молвил мысленно благодарность Всевышнему за все скопом: за Арину, за жизнь, за счастье.
Ариша во сне трепыхнулась, положила маленькую ладошку на грудь к Андрею, и он понял сей миг, разумел и принял простое — вот тут она, душа его, горит ясно и ярко под малой ручкой, трепещет и живет для того, чтобы вот эта рыжая невеличка была счастлива с ним вовек, давала жизнь и ему самому, а вслед за сим и сыну, что обещала подарить.
